Housekeeping/Обслуживание номеров

Глава 24. Безумие как гравитация

Когда я проснулась, лейтенант Гордон сидел на стуле рядом с моей кроватью, потирая лицо руками. Когда он увидел, что я проснулась, он попытался улыбнуться, одарить меня одной из тех успокаивающих отцовских улыбок, которые я привыкла узнавать в нём. Но он не мог обмануть меня; он выглядел так, будто побывал в аду и вернулся. Он ничего не сказал. В этом не было необходимости. Мои глаза покраснели от слёз, и всё моё существо наполнилось ужасом. Я знала, что случилось. Полли была мертва.

Глава 25.

Сколько раз за свою жизнь я была близка к смерти? Однажды, примерно за неделю до своего исчезновения, Эрик вернулся домой молчаливым, под наркотой и опасно раздражительным. Он не ответил, когда я спросила, где он был, всё ли с ним в порядке, голоден ли он. Когда он увидел, что на лотке для льда нет кубиков льда, он бросил свой стакан воды в моё лицо. Я рухнула на пол, вся дрожа от ужаса, всхлипывая и истекая кровью, пока он направился в гостиную и включил телевизор. Не знаю, сколько времени я пролежала так на кухонном полу, свернувшись калачиком в позе эмбриона, обхватив себя руками в утешении, позволяя себе истекать кровью и плакать; всё, что я знала, это то, что мне хотелось, чтобы кто-нибудь услышал меня и вошёл внутрь, кто-то, кто не хихикал над чем-то по телевизору, кто-то, кто не был под кайфом, кто-то, кто собирался наполнить мне ванну, забрать меня и позаботиться обо мне. Кто-то, кто не заставлял меня чувствовать себя такой никчемной. Кто-то, кто не заставлял меня чувствовать себя такой одинокой. Я уставилась на кровавые пятна на полу триста десятого, красные и яркие в болезненно слабом свете; как долго Полли лежала на полу, отчаянно цепляясь за жизнь, гадая, найдёт ли её кто-нибудь и позаботится ли о ней? Задаваясь вопросом, будет ли кто-нибудь с ней, когда это произойдёт, чтобы она не была одна? Холод окутал меня, когда я села на край голого матраца. Комната была пуста; всё, что хоть как-то напоминало о Джеке, исчезло. Забрал ли он всё с собой, когда убегал, или полиция забрала это в качестве улики, или они выбросили это в мусорный контейнер в переулке, что бы они ни сделали, оно исчезло. Всё исчезло. На самом деле, всё, что осталось — это матрац на раме, карниз, пустой стол и кровь Полли на полу. Я знала, как только отодвинула желтую полицейскую ленту, скудно баррикадирующую дверь, моими пальцами, и как только я открыла дверь своим мастер-ключом, то поняла, что переступаю через себя, за пределы мира, который знала много лет и к которому привыкла, в единственную комнату, которая была полностью потусторонней: иное измерение, иной мир, другое сознание. Когда дверь за мной закрылась, мне показалось, что я что-то покинула, будто я покинула своё тело и наблюдала за собой, как я наблюдаю за этой ужасной картиной, это холодное, апатичное осознание. Я была вне себя от горя и в то же время в тупике, одновременно веря и не веря в то, что произошло. Не желая верить. Прежде чем я открыла дверь, прежде чем осторожно толкнула её кончиками пальцев, что-то в моей голове сказало мне остановиться, закрыть дверь, развернуться, спуститься по лестнице, выйти через входную дверь, прочь из «Палаццо», прочь из гостиницы смерти и никогда не возвращаться. Никогда, никогда, никогда. Что-то в моём сознании знало, что ничего хорошего из того, что я увижу, не будет, что я могу продолжать жить, не видя этого, что мир не перестанет вращаться, и время не остановится, пока я не позволю себе войти в триста десятый и не взгляну на смерть, просочившуюся в воздух и засохшую на дешёвом ковролине. Но я должна была это увидеть. Она была так зла… она была так зла на меня, а я и не подумала успокоить её. Я не побежала за ней и не остановила её в баре, чтобы сказать, что она права, я знала, что она права, и я не могла вынести, когда она сердилась на меня. Только не она. Когда я только начала работать в «Палаццо», я была напугана, одинока и довольно недоверчиво относилась к другим людям; я была покрыта заживающими порезами, синяками и ожогами, тщательно распределяя деньги, которые Эми дала мне, когда я пришла к ней за помощью. Когда Эстель была грубой, а Лоис равнодушной, Полли была красивой, милой и услужливой; однажды она спросила меня, чем я хочу заниматься, когда стану старше, и я ответила. Я сказала ей, что хочу стать зоологом. Она засмеялась своим прелестным смехом, который заставил меня улыбнуться, и сказала, что быть горничной — это всё равно что быть смотрителем зоопарка, только мы заботимся о более крупных, грубых и менее умных животных. Но Джек не был неразумным животным. Нет, не был. Он знал свою территорию. Он пометил её разбитым стеклом и «ха-ха-ха». Он впустил меня. Бог знает почему, но он впустил меня. Я позволила ей уйти, чтобы поговорить с Джеком. Я оттолкнула Джека, чтобы он вернулся в гостиницу. Я лежала на больничной койке, без сознания, в течение нескольких дней, никто об этом не знал, в то время как Эстель велела ей заняться комнатами на третьем этаже. Бэтмен спас мне жизнь, в то время как её жизнь была изрезана и утоплена в крови и ужасе. Он впустил меня, и я послала её, как ягнёнка в логово льва. А затем я позволила ему сбежать. Полли умерла из-за меня; никакие неконтролируемые рыдания, душераздирающая агония и полное и неоспоримое отчаяние не могли избавить меня от этого знания. Лейтенант Гордон не сказал мне, как он убил её, и я была благодарна ему, но я видела это в его глазах. Она умерла насильственно, в муках, в состоянии сильного страха… в одиночестве, и, бросив последний взгляд на холодную комнату смерти, в которую превратился триста десятый, я испугалась, что Полли застряла там, в этой комнате и не могла выйти. Не в силах покинуть гостиницу и работу, которая обрекла её на смерть, не в силах покинуть комнату, которая навсегда заперла её в ловушке. Но потом я вспомнила и постаралась найти хоть какое-то утешение в том, что она явилась мне с улыбкой. Она коснулась моей лодыжки, прежде чем уйти, как бы говоря мне, что она знает, что я впаду в панику, что я буду винить себя, но что всё в порядке, что где бы она ни была, это не «Палаццо». Где бы она ни была, там было светло и красиво, и она улыбалась, потому что была счастлива, потому что это было не это проклятое место. Это был не Готэм. И я вспомнила Эрика в золотом свете, вспомнила, кем он был раньше. Где бы он ни был, это был не Нэрроуз. Это была мрачная, мрачная мысль, что единственный способ сбежать из Нэрроуз, что единственный способ сбежать из Готэма — это умереть. Но во многих отношениях это казалось таким правдоподобным. И в то время, даже когда боль и отчаяние были ещё такими свежими и такими безжалостными и останутся со мной навсегда, мне ничего не оставалось делать, кроме как утешаться тем, что, где бы они ни были, они счастливы и в безопасности. Я буду двигаться дальше, так долго, пока помню это.

~***~

Мартина не было на стойке регистрации, и я была разочарована; я хотела попрощаться. Когда я вошла в комнату отдыха, чтобы оставить свою форму и ключи и забрать свой последний чек, я увидела, что дверь мистера Холтерстеда была закрыта, и задалась вопросом, пряталась ли внутри Эстель, пытаясь отгородиться от всего, что ей пришлось пережить, пытаясь забыть, что на третий день Джейн не пришла на работу, и она попросила Полли позаботиться о комнатах на третьем этаже. Я подумала о том, чтобы постучать, чтобы узнать, здесь ли она, но потом передумала. Я не лишусь сна, если уйду и никогда больше её не увижу. Я знала, что она, вероятно, чувствовала то же самое ко мне. Я услышала звонок колокольчика над дверью, когда вышла из гостиницы смерти. Я на мгновение задумалась о том, что никогда больше не увижу её, никогда больше не вступлю в неё ногой. Но это была не слишком обнадеживающая мысль. Образ этого места будет преследовать меня всю жизнь. Я окинула взглядом окружающий меня Нэрроуз, место, полное жизни, которое не было жизнью. Я смотрела на дорогу, на тротуар, на проезжающие мимо машины, на людей, на выгребную яму, сжимая чек в холодных пальцах, глядя то в одну, то в другую сторону. Нэрроуз вокруг меня ожил отвратительной жизнью: неоновые они отображались в мокром бетоне и грязных окнах, люди бесцельно блуждали, без конкретного направления, ютясь вокруг сигарет, кофейных чашек и бутылок, спрятанных в коричневых бумажных пакетах. Бизнесы были едва открыты, выглядя так, словно они разорены, те, что не были заколочены досками с выключенным светом. Бетон, мусор, ограждение из проволочной сетки, порнографические плакаты, сломанные машины и люди, которых покинула жизнь, чувство радости, страсти. Просто винтики в механизме города. И где-то среди них находилось жалкое подобие человека с улыбкой Челси, одетое в слишком большое пальто, несущее с собой бумажные пакеты и грязную одежду с дырками в них, а также маленькие жестянки баночки с красным, чёрным и белым гримом. Человек, который выбрался из сточной канавы, чтобы спасти жизнь, а затем сбежал как беглец, не оставив отпечатков пальцев, человек без лица, без личности, без единого намёка чего-то похожего на человечность, совесть или раскаяние. Прежде чем повернуться спиной к триста десятому, я вошла в ванную, где занавеска была снята и грим смыт, хотя и небрежно. Я окинула взглядом трещины, сколы, битое стекло и то место, куда он ударил кулаком, и действительно поняла почему. Я знала, что он видит, когда смотрит в зеркало; я знала, что он считал, что это нужно сломать. Я бы тоже разбила его. Гордон сказал мне в больнице, прямо перед своим уходом, что его найдут. Они найдут его и заставят ответить за то, что он сделал. Он так печально мне улыбнулся, что это сильно напоминало мне моего собственного отца, и он ободряюще положил руку мне на плечо, когда сказал мне, когда обещал, что они найдут его. Но я не хотела, чтобы они просто нашли его. Я хотела, чтобы они нашли его и убили. Я хотела, чтобы они нашли его, чтобы я могла ударить его по лицу, плюнуть ему в глаза, закричать ему в ухо, расцарапать его лицо ногтями, изуродовать его ещё больше, так сильно, как только я могла, так сильно, как он мог только вынести. И в то же время я не хотела, чтобы они нашли Джека. Я хотела, чтобы Джек исчез, ушёл, растворился в тёмной сырости Нэрроуз, где он мог бы затеряться и забыться. Я хотела забыть его. Я хотела забыть всё это. Но я знала, что не смогу. Я верила, что Гордон найдёт его и сделает то, что нужно, что вполне оправдано. Мне пришлось. Часть меня знала, что я должна была бояться, что он придёт за мной; у меня не было никаких сомнений, что он сможет найти меня, если действительно захочет. Но он этого не сделает. Я могла бы опознать его и дать показания против него, если бы они когда-нибудь поймают его, но в глубине души я знала, что они этого не сделают. Он исчезнет в грязи, проскользнет под городом и уже никогда не будет увиденным в свете обычного мира. Он не придёт за мной, он бы не стал себя утруждать. Он бы позволил всем воспоминаниям обо мне и о том, что он сделал для меня, и мимолётным лакейским отношениям, какими бы пиздецовыми они ни были, просто смыться, как дождь в канализацию. Он даже не мог назвать меня по имени. Он, вероятно, не знает моего имени. Если он когда-нибудь знал, то забудет. Он забудет, как и я постараюсь забыть. Но сами жители Нэрроуза… они не забудут. Когда-то они были свидетелями мрачного романа, подземелья шумного мегаполиса, где два отчаянно влюблённых молодых человека могли жить и работать, и делать всё возможное, потому что они были друг с другом. Мы отсиживались в нашей дерьмовой квартирке, где просыпались от дождя и серого света, но часами лежали в постели, голые, занимались любовью, разговаривали, читали или смеялись. Никто не знал, кто мы такие и чем занимаемся, за исключением того, что мы были всем друг для друга, существовали только друг для друга. И как бы мне ни хотелось забыть об этом, забыть всё и никогда больше об этом не думать, я знала, что не смогу. Эта мысль заставила меня покачать головой. Город и период в моей жизни, наполнены болью, страданием, смертью и ужасом. Честно говоря, как можно так сильно переживать из-за чего-то настолько ужасного и столь неохотно это отпускать? Всё так, как однажды сказал Джек: мы живём в забавном мире. Гром прокатился над головой, и я посмотрела вверх, ожидая дождя. Я натянула на голову капюшон, застегнула пальто до подбородка и медленно направилась к поезду. Ожидала ещё одна небольшая поездка до Эми. А его маленькое Величество наверняка проголодается.

Глава 26. Эпилог.

Тяжело вздохнув, Гордон протиснулся через полицейскую ленту, перегораживающую дверь, и оказался в тусклой, темной, грязной квартире с гниющими стенами и грязным ковром, запах плесени и крови ударил ему в ноздри. Рамирез и Берк уже были внутри, просматривая свои записи и разговаривая приглушенными голосами, в то время как повсюду шастали криминалисты в поисках следов того, что они могли найти. Как только она увидела его, к нему подошла Рамирез. Она выглядела измученной. — Сколько? — спросил он, натягивая пару латексных перчаток. — Двое, — ответила она, показывая ему на комнату, где тела бесцеремонно лежали на полу, кровь скапливалась вокруг голов и ртов от ран, которые Гордон не мог видеть и боялся увидеть. — Рваные раны на шее, причина смертельной кровопотери. — Зсасз? — поинтересовался Гордон, наклоняясь, чтобы взглянуть на тела. — Ну… — Её голос звучал скептически, что пробудило в нём интерес. Зсасз был на свободе уже не одну неделю, они обнаружили несколько его ужасных мест преступлений за пару последних ночей; в основном жертвы находились в какой-то позе, но не всегда. Всегда было одно и то же дерьмо: ножевые ранения, много крови, обычно местные подонки Нэрроуз в качестве жертв убийства. Кто ещё это мог быть? — Ножевые раны точные и тонкие, вероятно, это гораздо более тонкое лезвие, чем обычные ножи для масла, которыми пользуется Зсасз. — Видны ли следы возможного орудия убийства? — поинтересовался Гордон, стараясь как можно лучше рассмотреть ножевые раны с того места, где он находился. Рамирез издала горловой отрицательный звук и оглядела комнату. — Этим занимаются криминалисты. Нахмурившись, Гордон надел очки, чтобы получше рассмотреть жертв. Типичный подонок с татуировками из Нэрроуз, чьи последние мгновения были потрачены на пускание слюней в лужу собственной крови. Он не мог видеть ножевых ран, но знал, что они не были приятными на вид, учитывая количество крови на ковре. Гордон тяжело вздохнул и посмотрел в мутные тёмные глаза одного человека, вся жизнь которого угасла несколько часов назад. Он на мгновение закрыл глаза; всё это было слишком знакомо, слишком напоминало место преступления, которое он видел совсем недавно и очень хотел забыть. — Это действительно не соответствует почерку Зсаса, — заявила Рамирез, уперев руки в бёдра. — Думаю, мы имеем дело с другим подозреваемым. Гордон тяжело вздохнул. Учитывая всё, что произошло за последние дни, всё, о чём он мог желать — это место преступления, которое дало бы им достаточно, чтобы привести их к Зсасзу, найти его и упрятать настолько долго, насколько они могут, и постараться жить дальше, пока не возникнет следующая большая проблема. — Замечательно. — Он встал и снял очки, чтобы протереть их уголком рубашки. — Кто вызвал полицию? — Прохожий на углу; сказал, что видел, как эти двое… — Она указала на два тела. — …вошли внутрь, а потом примерно через полчаса оттуда выскакивает третий парень и убегает дальше по улице. — Он хорошо его разглядел? Рамирез покачала головой. — Не совсем, судя по его описанию… — Она открыла свой чёрный блокнот на определённой странице. — …Возможно, белый, около шести футов, долговязый… больше из него ничего не вытянула, свидетель сказал, что подозреваемый был одет в большое пальто, закрывавшее его лицо. Гордон принял всё во внимание, а затем кивнул, ещё раз оглядев комнату. В этом месте кто-то жил; повсюду была разбросана одежда, покрытые плесенью покрывала и испачканная подушка составляли импровизированную кровать на потрёпанном, сломанном диване. У окна стоял стол, не совсем письменный, заваленный всяким хламом. Место едва было пригодно для жилья, но кто-то поселился в нём. — Кто здесь жил? — Мы проверяем имя, указанное в договоре аренды, но я думаю, что оно окажется липовым, — сказала она ему, и он ей поверил. — Думаю, наш подозреваемый жил здесь и попал в засаду этих двух. — Есть идеи насчёт мотива? — Точно не знаю. Возможно, ограбление. В её голосе звучал скептицизм, учитывая, что здесь не было ничего, что стоило бы украсть, но Гордон решил, что это более чем вероятно. Он предположил, что, возможно, это была неудачная встреча или обмен товарами плохого качества, закончившийся поножовщиной. Может быть, продажа наркотиков или оружия. В кармане у Рамирез зазвонил сотовый телефон, и, когда она вышла из комнаты в коридор, чтобы ответить на звонок, Гордон прошёлся по комнате, осматривая всё вокруг, свет проникал сквозь деревянные панели, забаррикадировавшие окно, открывая очень ограниченный обзор на улицу внизу. Каждый шаг по ковру скрипел под его ногами, и это заставляло его вздрагивать; он не хотел видеть, на что наступал. Он посмотрел вниз на диван, где находилась импровизированная кровать; может быть, они найдут несколько волосяных фолликул, прогонят их по базе данных, найдут совпадения. Шанс мизерный, но вполне возможно. Он поднял глаза и увидел криминалистов, входивших и выходивших через дверной проём в дальнем углу, вероятно, крохотной, грязной маленькой ванной, которую он не хотел видеть, если только они не найдут что-то многообещающее. Он ещё раз взглянул на два трупа, а затем снова окинул взглядом комнату. Маленький стол, придвинутый к окну, пробудил у него интерес. Он подошел к нему и заметил, что, хотя стол был завален всяким хламом, бумагой и прочим, на столе было очень большое, очень очевидное пустое место. Он рассмотрел поверхность стола, взглянул на другой хлам, разбросанный на поверхности стола, разбросанный вокруг того, что лежало на столе. Чего-то не хватало; книга, пачка важных бумаг, коробка, что-то, что довольно большое. — Мы узнали личность наших парней, — сказала Рамирез, подходя к нему, убирая свой мобильный телефон и вытаскивая маленький чёрный блокнот. — Пол Меридиа и Аллан Уэйтс, пара бывших зэков, арестованных три года назад за ограбление банка, оба отсидели восемнадцать месяцев в Блэкгейте. Гордон едва расслышал её слова и постучал пальцем по столу. — Здесь чего-то не хватает. — Он повернулся к ней. — Твой свидетель видел, что наш подозреваемый что-то нёс? Рамирез нахмурилась и двинулась вперёд, как будто нашла что-то, что она проглядела и хотела хорошенько рассмотреть. Она посмотрела на стол, рассмотрела место и кивнула. — Я спрошу его, что, по-твоему, мы ищем? Гордон покачал головой. — Я не уверен, но здесь что-то лежало, что-то, что он, вероятно, схватил, уходя. — Я уточню у нашего парня, — заверила она, и затем он услышал, как она отошла от него и вышла из комнаты. Гордон сделал шаг назад и посмотрел на поверхность стола, уперев руки в бока. Сомнений нет, он всё понял; подозреваемый вступил в перепалку с двумя грабителями банка, убил их и в панике, пытаясь скрыться с места преступления, схватил всё, что мог, чего, судя по беспорядку, было не так уж много. Но на столе лежало что-то, чего он хотел, в чём нуждался и без чего не собирался уходить. Может быть, это было больше, чем просто ограбление или неудачная сделка с наркотиками. Двое осужденных грабителей банков встречаются здесь, возможно, встречают третьего члена своей группы. Что-то пошло не так, может быть, драка из-за следующей работы, суммы, которую они собирались получить, или любого другого количества мелких деталей. Он не надеялся, что договор аренды поможет установить личность подозреваемого, но иногда им везло. Иногда. Гордон открыл ящик стола и обнаружил там множество чёрных и красных ручек и фломастеров, и чем больше он выдвигал ящик, чем больше перебирал ручки и всё остальное, тем меньше видел. Он не знал, что ищет, но надеялся, что в лучшем случае они получат больше, чем несколько ручек. Он закрыл ящик, зная, что криминалисты всё занесут в перечень и, возможно, снимут несколько отпечатков, но он в этом сомневался. Он достал из-под стола мусорную корзину и поставил её на стул перед собой; при первом осмотре всё, что он мог видеть, была куча коробок с фастфудом и маленькие кусочки бумаги, квитанции, скорее всего. Достав из кармана рубашки ручку, он принялся перебирать содержимое её кончиком, пытаясь получше разглядеть то, что лежало на дне, но там ничего не было. Всё то же самое. Когда Гордон наклонился, чтобы поставить мусорную корзину под стол, где он её и нашёл, что-то привлекло его внимание, что-то застряло между ножкой стола и стеной. Это был маленький круглый предмет, чёрный и мягкий на вид. Он обогнул стол и наклонился, чтобы поднять его, слегка встряхнул, чтобы убрать мусор, крошки и всякое прочее, и поднёс его к свету, чтобы получше рассмотреть. Он почувствовал, что хмурится. Плюшевая игрушка. Должно быть, он сидел на углу стола и упал. Трудно поверить, что у того, кто так жестоко убил двух человек, могла валяться плюшевая игрушка — и в довольно хорошем состоянии — если только её не подарили или что-то в этом роде. Плюшевая игрушка Бэтмена. … Ха.

Ты всё изменила. Навсегда.

Глава 27. Назад пути нет

— Итак, — задумчиво произнесла Эми, листая журнал. — Папа хочет встретиться с нами в среду «У Чирно», не против? Я не сводила глаз от огурца, который резала; позади меня гудел телевизор, а в углу я слышала, как Генри с хрустом поглощает свой обед. Впервые за почти семь лет я увижу отца; это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Да, — ответила я, взглянув на неё. — Но сможешь ли ты что-нибудь там съесть? Еда там довольно экзотична. Эми слегка фыркнула и покачала головой, продолжая небрежно переворачивать страницы своего журнала своими прекрасно наманикюренными руками. — В брошюре ничего не сказано про утку. Я хочу утку под апельсиновым соусом. Я улыбнулась про себя, жуя ломтик огурца, улучив момент, чтобы почувствовать запах огурца на своих ногтях, как в детстве. У Эми всегда были довольно утонченные вкусы, даже до того, как она встретила Мэтта. Раньше нам было труднее всего выбрать ресторан для семейного отдыха, потому что ей всегда хотелось чего-то особенного. — Тебя может стошнить. Она махнула рукой в мою сторону. — Нет, малышке понравится. Я усмехнулась, заметив, что с того места, где я стояла на кухонном островке и где она сидела на своём барном стуле, я едва могла разглядеть бугорок через её розовый свитер. Она была полна решимости сбросить вес с того момента, как узнала эту новость, но теперь у неё живот значительно выпирал, и, хотя поначалу это раздражало её, она начинала принимать это и свою тягу к еде. Она выглядела потрясающе; она всегда так выглядела, но теперь она светилась, и её волосы казались более золотыми, а глаза больше, ярче и голубее, чем когда-либо прежде. Я знала, что папа с ума сойдёт, когда увидит её; она позвонила им и сообщила новости, но они не были в Готэме, чтобы увидеть её и Мэтта с самого Рождества. Мысль о встрече с отцом заставляла меня нервничать, но я также была и счастлива. Эми позвонила им, когда я переехала, чтобы сообщить, что происходит, и, хотя я коротко поговорила с ними по телефону, я не могла ответить на их вопросы, а у них их было много. Я знала, что когда-нибудь расскажу им всё, но сейчас было неподходящее время, и по телефону мне показалось неуместным говорить им, как я сожалею обо всём, что произошло. Через плечо я услышала, как сменилась музыка новостей и репортер громко заговорил. «И последние новости об ограблении банка Готэма сегодня днём в центре Готэма…» — Что мне подарить Мэтту на день рождения? — рассеянно спросила Эми. Я пожала плечами. — Я не знаю, что ты подарила ему в прошлом году? — Абонемент в спортзал, — ответил она, потягивая лимонад. — Не то чтобы он пользуется им, заметь, неблагодарный ублюдок. Я подняла эту тему на днях, и он сказал, что нет никакого смысла использовать его сейчас, поскольку любой вес, который он набирает с этого момента, является частью его симпатической беременности. Я не могла удержаться от смеха, прежде чем отпить свой собственный лимонад. Когда я впервые встретила Мэтта, я знала, что буду любить его, как родного брата. И я полюбила. За моим плечом телевизор продолжал гудеть. «Полиция опубликовала снимок мужчины с камер наблюдения, которого они считают…» Эми наконец подняла глаза, позволяя своему взгляду остановиться на репортаже, и я увидела, как её черты скривились. Она проглотила лимонад и театрально развела руками. — О Боже, неужели? — Я повернулась, чтобы посмотреть. — Он ограбил банк, одетый как клоун? Что, чёрт возьми, не так с этим городом? Я уставилась в телевизор и увидела лицо человека, который ограбил банк. И я услышала, как разбилось стекло. — Джейн? — Голос Эми был слабым, отдалённым; я почти не слышала её, хотя знала, что она сидит прямо позади меня. Грим. Белый. Чёрный. Красный. — Джейн! Джек.

Вы думали, что всё кончено. Джейн тоже.