Капля для звезды

Смуглый худой подросток, не разберешь, мальчишка или девчонка, несся по извилистой, залитой ослепительным солнцем пыльной пустынной улочке, мелькая грязными босыми пятками; за его спиной развевались концы развязавшегося, норовящего соскользнуть с черноволосой, коротко остриженной головы белого платка — саха. Одежда подростка — длиннополая, доходящая до колен рубаха с длинными рукавами, и штаны типа шаровары — была сшита из той же тонкой ткани, что и сах. Пролетев улочку до конца, быстроногий бегун остановился и, отпыхиваясь, коснулся шестипалой ладонью единственной имеющейся в тупике невысокой деревянной двери. — Суу Джаад, — шепнул, и дверь, скрипя плохо смазанными петлями, начала медленно открываться вовнутрь. — Уфф, священная чаша Гра! — звонко выругался подросток с оттенком раздражения, сжимая кулаки и, толкнув ее плечом, юркнул в образовавшуюся щель. — Свет, — сказал в окруживший его прохладный полумрак. Ничего не произошло, и он, зашипел, словно ящерица хост. — Свет! — повторил требовательно, и улыбнулся уголками узковатых губ, когда стены вокруг, пусть и с запозданием, замерцали зеленоватым холодным сиянием. Помещение, в которое попал подросток, имело низкий, тщательно отштукатуренный потолок со следами копоти и полом, выложенным гладкими каменными плитами, в нем имелось три плотно закрытые двери, на подобие уличной. Прикосновение ладони к той двери, которая левая, шепоток «суу Джаад», скрип петель, и подросток шагнул в короткий коридорчик, заканчивающийся крутой, уводящей вниз узкой лестницей. Судя по состоянию подсвеченных зеленым сиянием ступенек, этой лестницей пользовались многие сотни лет. — Ия! — подросток снова замелькал пятками, махом перепрыгивая сразу через три ступеньки с риском поскользнуться и, кувыркнувшись, свернуть шею. Спустя несколько ударов сердца он вкатился в большую затемненную залу и резко притормозил, скидывая с головы сах. — Никого?! — удивился громко, и гулкое эхо ответило: — Никого-никого-никого… — У, йор, — подросток сцепил перед грудью тонкие пальцы в замок. — А куда я тогда торопился? Ара Астам! — позвал дрогнувшим голосом. — Ара Астам, вы здесь? — Здесь, здесь, здесь, здесь… — забубнило постепенно угасающее эхо. — Ясно, не здесь, — подросток обессиленно уронил руки вдоль тела. — Но тогда где? — вопрос явно был риторическим. — Наверное, в купальне! Новое мелькание пяток, пересеченный по диагонали зал, новая узкая лестница — короткая, ведущая вверх, и новое помещение, освещенное разноцветным веером льющихся из пробитого в потолке круглого окошка, забранного витражом. Почти все пространство этого помещения занимал наполненный прозрачной водой бассейн, в котором полусидел с отрешенным лицом, откинувшись спиной на пологий бортик, молодой, совершенно седой поджарый мужчина. Его длинные, выбеленные отнюдь не временем волосы удерживали на затылке в узле две костяные шпильки. — Джаад, — вздохнул мужчина, не открывая глаз, — капля моя благословенная… Ты, как обычно, носишься, словно потерявший в гоне разум ухпы. Остепенишься когда? — Как все капли, никогда, — Джаад затрепетал ноздрями, принюхиваясь к витающему в воздухе купальни пряному аромату. — Вода беспокойна по определению, ара Астам. Седой приподнял красиво изогнутые белые брови, собирая в складки выпуклый лоб с отчетливо заметным мыском: — Твоя правда: и беспокойная, и неукротимая, и неуловимая. Едва прольется с небес — уже норовит обратиться паром или бесследно кануть в толще песка. Разоблачайся — разделим воду пополам, капля. Джаад проурчал согласие и потянул с торса рубаху. В бассейн он спустился солидным бочком, по высеченной в базальте лестничке из пяти ступенек, и погрузился с головой, чтобы, впрочем, сразу вынырнуть, счастливо отфыкиваясь. Родная стихия ласкала разгоряченую кожу, даря ни с чем не сравнимое наслаждение. — Ия, хорошо, — юнец сладко прижмурился. — Вот почему нам, каплям, всегда нельзя жить в воде… Я бы даже спал в бассейне, пожалуй… — И весьма быстро бы лопнул, переполненный, разлетелся кровавыми ошметками плоти, — седой хмыкнул. — Не шути с источниками Силы, благословенный. Джаад, нащупав ногами дно, встал, и на его впалом мокром животе заиграла солнечная радуга. — Ара Астам, прекрати повторять прописные истины, — проворчал он, впрочем, без злости, — я не в том возрасте, чтобы меня поразило беспамятье угасающих. — Не в том, — седой вдруг открыл глаза — лишенные белков желтые омуты — и уставился на юнца. — Как, впрочем, и я. Уймись, о капля, не поднимай волну не по делу — утомляешь. Джаад засопел, размышляя, обижаться или нет, и решил не обижаться, ибо ара Астам, хоть и молод, но мудр и недурно умеет справляться с водой вообще без магии. — Не сердись, — он подплыл к седому и уселся рядом, откинув голову на бортик. — нет никакой волны — я держу эмоции в узде. Скажи, моя сестра суу Вон тебе утром ничего не передавала? Седой смежил веки: получишь после дневной трапезы, и Джаад поморщился — жаждал получить подарок сестры немедленно. — А как еще заставить тебя есть, капля? — ара Астам тихонько засмеялся. — Именно — никак. Теперь можешь надуться, разрешаю. Джаад насупился. — Издеваться над младшими — непорядочно, — изрек мрачно. — Давно в своей миске дохлых хостов не находил? — А ты что, соскучился по колючкам в постели? — ара Астам равнодушно пожал широкими плечами. — Организую и не почешусь. И мне не будет стыдно, о благословенный. Джаад засопел отчетливей: не соскучился, и седой, вслепую нащупав под водой ладонь подростка, сжал его пальцы в своих. — На каждую хитрую дырку, — сказал мягко, — в мире найдется хитрая затычка, неподвластная ржавчине. Без еды ты не сравняешься со мной ростом к обмену обручьями, и на празднике я стану смотреть на тебя сверху вниз. А мечтается — глаза в глаза. Джаад рывком отобрал у седого руку: — Мне ночью приснился новый странный сон, ара Астам… Рассказать? Кохав* подскочил на койке и, мало чего соображая спросонья, щелчком пальцев включил сенсорный, настроенный на звук ночник. — Да будет свет, — пробурчал, протянув перехваченную по запястью широким серебристым браслетом коммуникатора руку к стакану с водой, стоящему на приваренной к переборке полочке. Протянул… и сразу отдернул, изумленно округляя рот — уставился на плещущийся в воде бирюзово-серый сгусток, по виду весьма напоминающий маленького земного осьминога. Миг, и существо исчезло, растворилось бесследно. «Померещилось», — с облегчением выдохнул Кохав. Осьминожек подросток предпочитал жареными, под кисловато сладким чесночным соусом, или маринованными, но никак не живыми. — Хочу жрать, — он залпом выпил воду и вернул стакан на полку. Чувство сосущего под ложечкой голода в последние полгода сопровождало Кохава практически постоянно. Аппарат по раздаче пищи находился на другой палубе, ниже ярусом, и юнец замучился бегать к нему в любое время суток. — Перетерплю, — решил, падая обратно и для уюта укрываясь с головой легоньким одеялом. — И так все вокруг ржут — бездонная прорва… Увы, уснуть снова у бедного на пустой желудок не получилось, сколько он ни ворочался с боку на бок. — Пусть ржут, — сдался Кохав, промаявшись с час. — Я — активно растущий организм, имею право. Он действительно был активно растущим, по сравнению со своими сверсниками. Мама смеялась — это вылезают мои славянские корни, папа морщился, ибо происходил из народа, не отличавшегося телесной мощью. — Вы, славяне, почти вымерли! — начинал рычать на жену. — Нежизнеспособное семя! Мама уверенно возражала: мы не вымерли, мы просто растворили наши гены в общем генофонде человечества, и уходила от папы, обиженная, в гидропонную оранжерею или запиралась в санузле читать. Кохав к вечным ссорам родителей давно привык и не обращал на них внимания — все равно неизбежно помирятся, подувшись друг на друга. — Жрать! —  Кохав скатился с койки и, в полтора прыжка преодолев отделяющее его от двери расстояние, прижал ладонь к отпирающему устройству. Дверь с едва слышным шипением уехала в стену, и подросток шагнул в коридор. — Никого, — вздохнул удовлетворенно, обозрев окрестности. — О покемон, пусть моя вылазка останется незамеченной! Кто такой покемон, не знал. Встретил, малым ребенком, это слово в какой-то старой книжке и стал употреблять при сильных волнениях души восклицанием, выражающим чувства. Стукнется затылком о полку — о покемон, получит на день рождения вещь, о которой мечтал — о покемон, младшая сестренка разольет на шортики липкий сладкий сок — о покемон. У лифта никто не маячил, и Кохав обрадовался, прижал ладонь к сенсору вызова кабины. Обратно в каюту он вернулся с запечатанным в пленку пищевым контейнером, счастливый, так и не встретив никого по пути. Ел жадно, роняя на пол крошки. Насытился и отвалился. Мурлыкнул, смежая отяжелевшие веки: — Жизнь хороша, и жить хорошо. Поплыл в дрему, надеясь на продолжение прерванного приступом голода яркого, необычного, потрясающе реалистичного сна.