Мышь в моём рюкзаке

      Сегодняшнюю ночь я снова провёл без сна — родители творили какую-то дичь в подвале нашего дома. Пока не забрезжил рассвет, были слышны оттуда беспомощные вой и скулёж ни в чём не повинной бродячей собаки, которую отец изловил у нашего крыльца. Всё это время я провёл в обнимку с подушкой, стараясь хоть как-то отвлечься от душераздирающих воплей. Я не хотел думать, что эти люди вытворяли с несчастным животным. Более того — этот ужас происходил не в первый раз…       Мои родители твёрдо уверены в существовании нечисти, прячущейся среди людей и животных. Словно ярые верующие в Бога, они ежедневно предпринимают одни и те же меры предосторожности от вампиров, оборотней, злых духов и тому подобного. Из-за этого страдает качество моей жизни и невинные животные. Собаки, кошки и даже крысы с птицами попадаются в крепкие руки моего отца, а затем осторожные руки моей матери распарывают скальпелем их брюшки. Ещё в двенадцать лет я нарушил запрет и спустился в подвал, ведомый невинным детским любопытством. Моё сознание было в ужасе, а тело застыло от шока, пока глаза бегали по самодельной, плохо освещённой лаборатории, столы которой были сплошь заставлены стеклянными клетками с мелкой полудохлой живностью. Какая-то ещё даже дёргала лапками, содрогалась в предсмертных конвульсиях, пытаясь ползти, лететь, бежать, жить… А на отдельном столе, возвышавшемся ровно посреди подвала, лежала, прикованная к нему за лапы, большая чёрная собака. Её живот был распорот и абсолютно пуст, зубы вырваны и, вместе с органами, разложены по банкам рядом с телом животного. Мёртвый, ничего не выражающий и будто застывший во времени взгляд собаки встретился с моим и, кажется, навсегда отпечатался в моей памяти.       В тот день я со слезами на глазах и чувством тошноты в желудке убежал в ванную и зарёкся самостоятельно спускаться в это ужасное место, сокрытое под нашим домом. Пусть я и до этого не был близок со своими родителями, но после такого и вовсе больше никогда не хотел общаться с ними. Моя психика пошатнулась. Страх стал преследовать меня, обостряясь ночью, я больше не ложился спиной к дверному проёму, мои сны стали тревожными и чуткими, меня мог разбудить малейший скрип. Ночи навсегда стали беспокойными, а то и вовсе бессонными, что быстро обеспечило мне бледное лицо с мешками под глазами. И у этих людей я ещё хотел попросить щенка…       Сегодняшнее утро было встречено мной с тяжёлым вздохом. Будильник не успел толком прозвенеть, а я уже хлопнул по нему привычным жестом. Обессиленный морально, я поднялся с постели, подхватывая фиолетовый рюкзак со стула. Со звенящей пустотой в голове, закинул в него нужные школьные принадлежности и, встав перед дверью, положил его рядом у стены. В ожидании, я стоял, смотря куда-то сквозь дверь.       Всю мою жизнь, пока длинной в семнадцать лет, мать запирает меня на ночь в целях безопасности. Однако от этого становится лишь более жутко, учитывая то, чем занимаются мои родители. Было бы гораздо комфортней, имея возможность самому запереться изнутри. А так, когда в комнате слишком тихо или слишком громко, мать врывается ко мне без предупреждения, с дикими глазами, словно какой-то параноик. Меня это, естественно, раздражает и лишает чувства какого-либо уединения. Даже в ду́ше мне дают время не больше, чем пол часа.       Отпирают меня ближе к семи утра, чтобы, как какое-то животное, ненадолго отпустить на волю. Хотя, какая там воля? Каждый день после школы я должен возвращаться домой без каких-либо задержек и оставаться в четырёх стенах весь оставшийся день и ночь. Стоит нарушить это правило и опоздать хоть на десять минут, как параноидально обеспокоенный отец встречает меня и начинает твердить о безопасности в этом сумасшедшем мире. Вот только его мир — это нечисть, скрывающаяся среди людей. Я правда боюсь опаздывать домой, поскольку на пару с бессмысленными нотациями меня ждёт очередная экскурсия по лаборатории, где всегда лежат мелкие трупы по клеткам и подносам. «Раз ты уже бывал здесь однажды, то, пожалуй, расскажу тебе обо всём поподробней…» — сказал мне отец после первого моего опоздания и схватил за руку своей огромной лапищей, с силой затаскивая меня в подвал. С детства я уяснил: сопротивляться бесполезно. Мне было никак не уклониться, и я просто смиренно стоял, стараясь не отрывать взгляд от пола и не смотреть на бедных животных. Я даже не слушал, что мне обеспокоенно объяснял отец, пока писк, поскрёбывание и шебуршание подопытных сливалось в одну общую какофонию, перекрывая голоса родителей и разрывая на куски мою черепную коробку. Не могу больше слышать это… Не могу. Не могу! Я слишком травмирован…       Из моей груди вырвался сдавленный вздох, и, повернув голову, я посмотрел на висевшие на стене круглые часы, чей циферблат за треснувшим мутным пластиком показывал половину седьмого утра. Скоро дверь откроют и скажут идти умываться, дав на это, как обычно, всего лишь пять минут. Вновь уставившись на дверь усталым и полным безнадёжности взглядом, я смотрел в ту точку, где скоро, я знал, возникнет лицо моей мамы. Уже слышно, как её шаги приближаются к комнате.       — Доброе утро, сынок, — отперев и распахнув дверь, поприветствовала меня стройная рыжеволосая женщина в бирюзовом запачканном халате. Несколько секунд я, словно кролик на питона, молча смотрел на маленькие пятнышки крови, пестревшие на рукавах халата, пока мне говорили повторяющиеся изо дня в день слова, которые я уже выучил наизусть. —…и после школы-       —…сразу домой. Я знаю, мам. — перебил я её и взял рюкзак за чёрную лямку. — Ты каждое утро это говоришь. — добавил я, обойдя мать. Очень не хотелось касаться её. Наверное, так же сильно, как заражённого чумой человека.       — Повторение — мать учения! — приторно позитивно кинула она мне в след.       — Хуёвая вышла мать… — тихо сплюнул я, закрыв за собой дверь ванной комнаты.       Уставшие и красные от недосыпа голубые глаза уставились на меня из отражения в маленьком тусклом зеркале. Маленьком, потому что мать опасается больших зеркал и, как кошка, шугается, когда видит в них отражение чуть больше, чем своего лица. С очередным вздохом я открыл кран с холодной водой и перешёл к ежедневным процедурам. Разглядывать своё безысходное выражение лица не было смысла, я и так знаю, насколько бледна моя кожа, и как уродливо выглядят проявляющиеся на ней весной веснушки, и как красны глаза, опухшие от бессонницы и слёз. Последнее, кстати, меня всегда выводит из себя, что можно понять по избитым в, пока что застывшую, кровь костяшкам кистей.       Вообще следов увечий на моём теле не мало — каждый день мне их предоставляют школьные уёбки, которых мне приходиться называть своими одноклассниками. Практически каждый день в свой адрес я слышу оскорбления, унижения и прочую поеботу, смешанную с периодическими избиениями. И всё потому что я не стою смирно, сцепив зубы и обтекая тем, что льётся из их поганых ртов. Нет, моих нервов не хватает на это, я и так ежедневно, едва ли не ежечасно страдаю в собственном доме. Пусть я и не способен вырубить одним ударом, но я всегда даю ответку, я не собираюсь молчать! Естественно, моя непреклонная позиция только подливает масла в этот лесной пожар из морально мёртвых людей, чьи души отравлены едким дымом и не видят очевидного. Этот яд я впитываю каждый день и наблюдаю, как низко порой падают люди, или как кого-то специально толкают в бездну боли, подобную той которую испытываю я. Подобную, но не такую. Бесспорно, неудачников много, но таких, как я — один на миллион. Родиться в этом городке, в семье чокнутых ненавистников нечисти… Как же мне повезло, да?       —«Хорошо, что хоть зубы все целы…» — пронеслось в голове, пока я скалился перед отражением. Однажды мне уже сломали челюсть, и я неделями нормально есть не мог, что сказалось на моём телосложении. И это не говоря уже о том, что творит с моим питанием депрессия на пару с апатией.       Завтракать я перестал с четырнадцати лет. Когда знаешь, какие вещи творятся в этом доме, то, даже находясь один за кухонным столом, не можешь и кусочка в глотку протолкнуть. Потому без слов, даже не поворачивая голову к столу, я спустился, обулся и сразу же вышел из дома. Прежде, чем направиться к остановке, куда каждое утро подъезжает «жёлтая колесница», везущая детей в адское место под названием школа, я минуту просто стоял на крыльце, вдыхая какой-никакой свежий воздух. Гораздо лучше, чем запах сырости в этом проклятом, пропитанном смертью доме и затхлой, почти никогда не проветриваемой комнате. Погода была пасмурная, низкие серые тучи недвусмысленно намекали на возможный дождь, и я поспешил к автобусной остановке. Не хватало ещё промокнуть до начала учебного дня. Хотя, глубоко внутри я желал, чтобы настала буря, которая до основания снесёт это место вместе с остальным городом и уничтожит его к чертям.       Из-за такой поганой погоды в автобусе было ужасно душно и чисто психологически тесно среди всех этих лицемерных звёзд школы, ботаников и неудачников, как я. Вообще-то у моих родителей есть машина, но я давно отказался ездить с ними куда-либо. К тому же отец просто ужасный водитель. В мой первый учебный день в школе он так носился, что чуть не сбил нескольких людей. Тогда моё сердце чуть не остановилось, и я до сих пор помню, как крепко сжимал руку своей старшей сестры, которая смотрела на меня сочувствующим взглядом и, кажется, единственная полностью понимала меня даже без слов. Только благодаря стараниям Джесс меня освободили от поездок в автомобиле нашей семьи. Мне бы хотелось, чтобы и сейчас она была рядом со мной, она лучше всех знала, через что я прохожу, и, не смотря ни на что, всегда старалась как-то по-своему, по-особому поддерживать меня. Жаль, что я так часто её отталкивал…       Случай, который навсегда разлучил меня с сестрой был не менее ужасным, чем вся моя жизнь в целом. Мне очень больно вспоминать о Джесс. Но её фотография в рамке всегда стоит на тумбе у моей кровати. Я часто просто смотрю на её удивительно радостное выражение лица на этом фото и начинаю слезливо грустить и скучать. Не представляю, с каким трудом ей удавалось сохранять улыбку ради меня… Мы всегда ездили вместе в школу и скорее инстинктивно держались рядом. Ещё с начальной школы я был объявлён объектом для насмешек и унижений. У Джесс с общением и друзьями дела обстояли лучше, что заставляло меня завидовать ей и ненавидеть её. Сейчас я бы очень хотел извинится перед ней за все те обидные слова, которыми я бросался, пока она продолжался понимающе и сочувственно улыбаться. Но родители не отпускают меня из дома даже для того, чтобы просто посетить могилу собственной сестры!       Раздавшийся гром в небе отвлёк меня, заставив вынырнуть из воспоминаний. Руки сами собой сжались в кулаки. Не стоит вспоминать всё это сейчас.       По прибытии автобуса на место назначения, как и предсказывалось, начался мелкий дождь, который вскоре грозился перейти в ливень с громом. Все готовы были раздавить друг друга, лишь бы побыстрее выбраться из автобуса и забежать в здание Касперской школы, чтобы не промокнуть. Я был позади всех, но не отставал. И только я оказался под крышей школьного крыльца, как меня сразу вытолкнули обратно. Это было неожиданно и резко, отчего я упал на уже сырой асфальт, а предметы из рюкзака вывалились. Из-за усилившейся непогоды я сразу вымок до нитки и испачкался в грязи, как и выпавшие принадлежности.       — Приятного душа, Фент-ДУРЕНЬ! — послышался знакомый смех, который неимоверно бесит меня уже который учебный год. Дэш Бакстер и его друзья — отличное название для ситкома про умственно отсталых и конченых придурков. Было бы забавно посмотреть последнюю серию, где их собьёт метеорит.       Я со злостью посмотрел в след спортсмену, а затем, опомнившись, собрал вещи и спешно вбежал в помещение. Оглядев себя, промокшего и грязного, я быстро нашёл взглядом этого придурка в красной куртке, подобной той, которую носят футболисты. Моё тело с ног до головы пробила агрессия, словно псину на цепи, которой так и хочется укусить трясущуюся перед ней задницу. Я крепче сжал лямку в кулаке, когда я увидел, как Бакстер толкнул ещё кого-то в шкафчики. Это была последняя капля. А затем последовал взрыв.       — ДЭШ — ПОЛОУМНЫЙ ГАНДОН И УЕБАН! — раздался мой полный ярости крик по всему школьному коридору. Адреналин подскочил за несколько секунд, когда все затихли и уставились на меня. Тот, кого я сейчас оскорбил, повернулся в мою сторону. На его лице тоже читалась злость, и Дэш направился ко мне. Я же стоял твёрдо, а дрожь в коленях и руках оправдывал тем, что промок под прохладным дождём из-за этого блондинистого придурка.       — Чё ты щас спизданул?! — схватив меня за футболку, выплюнул он мне в лицо. Наши глаза пересеклись, и я принципиально не отводил взгляд, выражая свою уверенность.       — Тебе нужно прочистить уши, раз ты единственный, кто не услышал меня! — непоколебимо ответил я, мастерски сдерживая дрожь в голосе, и схватился за кисть держащей мою футболку руки, чтобы удержать равновесие. Мои слова были твёрды, я не собирался растекаться бесхребетной жижей перед этим полоумным, что того явно взбесило.       Бакстер яростно фыркнул и замахнулся, намереваясь ударить меня прямо на глазах у всей школы. Последнее спасло моё лицо, поскольку вовремя подбежал мистер Лансер — преподаватель и заместитель директора — и остановил футболиста.       — Прекратите сейчас же! — Мужчина оттолкнул нас друг от друга. — Такое поведение не приемлемо! Бакстер, вы остаётесь после уроков, а вы, Фентон, получите дополнительное задание, — заявил он, нервно поглядывая на меня, — А то второго раза школа не выдержит штурма ваших родителей… — поёжившись, добавил мистер Лансер свой комментарий и поправил галстук. Только он прочистил горло, прозвенел звонок. — Все, ступайте на урок, живо!       Толпа учеников стала быстро рассасываться по своим кабинетам, лишь Дэш задержался, с усилившейся злостью глянув на меня.       — После занятий я со всей командой выбью из тебя дерьмо! — процедил он, ударив кулаком о свою ладонь. А затем развернулся и быстрым шагом направился к классу. Ох, как же мне хотелось ответить ему вслед, что он крыса и комплексующий урод, раз бросается на одного со своей пустоголовой толпой! Но в этот раз, наверное, единственный за этот год, я стерпел, стиснув зубы. Только оставшись один в коридоре я смог немного успокоиться и, вместо урока, пошёл в уборную, чтобы смыть грязь с лица и одежды.       Ледяная вода обжигала ладони, но другой попросту никогда не было в этой школе. Старательно смачивая ткань, я хмурился и бубнил себе под нос, какие же все вокруг придурки и мудаки. Я протирал обложки книг, благо, имеющимися, бумажными полотенцами, а мысли в моей голове крутились вокруг нескольких весьма неприятных вещей, а именно: дополнительной домашки, намеренья Дэша избить меня до сломанных костей, а ещё вокруг испорченных тетрадей с кучей конспектов и таких же испорченных учебников, за которые меня придушит библиотекарша… В общем, ещё один дерьмовый день. А больше всего раздражала особенно глубоко засевшая мне в мозг мысль: «Почему ты просто не промолчал, как это делают остальные неудачники, как ты?!»       Руками я облокотился о раковину и опустил голову, стиснув зубы. Шум льющейся воды метался, эхом отталкиваясь от стен пустого туалета и был единственным, что смешивалось с моими размышлениями. Какого чёрта я вообще должен молча страдать и терпеть? Я не хочу становиться, как эти тихие ботаны и задроты и прочие, кто не может ответить. Я не хочу быть таким слабым, не хочу прятаться, как жалкая мышь и рыдать в подушку. Не хочу снова видеть эти насмехающиеся над моими слезами рожи! Их отвратительный, унизительный смех дёргает за мои нервы, словно за нити марионетки, заставляя слепо поддаваться секундным порывам ярости, он проникает глубоко в душевные раны, выворачивая меня наизнанку, разлагает, подобно кислоте, а осознание того, что я один и никто не может вытравить этот яд из моей крови буквально убивает меня изнутри!       Всхлип вырвался из горла. Слезы капали, сливаясь с холодной водой, водоворотом устремляющейся в трубы, смешивающейся с другими потоками и падающей вниз, вниз, вниз… И, подобно тому, как маленькая струйка воды превращалась в шумную реку, так и мои страдания и внутренняя боль нарастали, сливаясь с потоками мыслей. Таким же водоворотом, как тот, что образовался в раковине, эти мысли затягивали меня, измученного бессмысленной борьбой с превосходящей по силе стихией, всё глубже в беспросветную темноту. Я поднял голову и встретился взглядом со своим отражением: злое, отчаянное, с покрасневшими, лихорадочно блестящими глазами и слезами, не прекращая стекающими по щекам. Жгучее ощущение появилось в желудке от этого зрелища и растущего отвращения к самому себе, поднялось к горлу, образовывая ком. Оскалившись, я сердито всхлипнул и ударил по своему отражению. Удар был настолько сильным, что потрескалось зеркало, заставив меня опомниться и отдёрнуть руку. Кисть закровоточила от мелких застрявших осколков. С шипением я стряхнул их. Вновь посмотрел в треснутое зеркало и почувствовал укол вины, протирая кисть сырым бумажным полотенцем.       Выбросив использованные полотенца, я закрыл кран с холодной водой и поспешил покинуть уборную. С рюкзаком на плече, я быстро нашёл укромное место в виде кладовой. Уборщик-алкоголик приходит на работу ко второму уроку, так что я мог спокойно посидеть здесь и, возможно, немного вздремнуть, успокоив истрёпанные в хлам нервы. Да, прогуливать не хорошо, но кому не насрать? Мне просто дадут словесный выговор и больше заданий на дом. А вызывать родителей бесполезно, они никогда не придут в школу, потому что опасаются других людей, как чертей. В любом случае, учителям практически нет дела до своих учеников, раз даже горячей воды в этом здании нет.       Облокотившись спиной о стену и бессильно скатившись по ней, я сел на пол. Веки будто стали в несколько раз тяжелее. Мне просто необходим сон…