92

«ты забыла давно самый солнечный год...»

      Бледный мальчик лет одиннадцати с короткими и колючими чёрными волосами в чёрной потрепанной футболке и серых стареньких шортах сидит на траве, она еще влажная от утренней росы. Вокруг небольшой полянки изумрудные деревья, их много-много, в их ветвях так любят путаться солнечные лучи, но там, где-то в глубине, всё равно темно.              — Я тебя старше, значит, я решаю, во что мы будем играть.              Он болтает босыми ногами над, как ему кажется, глубокой пропастью смешного маленького оврага, в глубине которого неглубокая лужица, в детском понимании, настоящее озеро, разумеется.       Но Нурлан болтает ногами, представляет, что это даже не озеро, а целый океан и просто дурит голову своему другу: он совершенно не придумал да и не собирался придумывать никакую игру, по крайней мере сейчас. Да и болтать как-то особо не хочется. Разве что опять же но-га-ми.       Он подставляет лицо утреннему солнцу, такому ласковому и тёплому, жмурится от удовольствия и думает, что у лета особенный запах: горячие и тающие во рту ажекины баурсаки, свежескошенная трава, ягоды, за которыми Нурлан так любит ходить с атакой, а дед ему разные истории рассказывает, мол, тут я как-то настоящего лося видел, Нурик, да.       Мальчик чувствует всем организмом непередаваемый запах июльского солнца, беззаботного детства, вдыхает полностью в легкие. Становится даже неловко. Настолько хорошо. А в голове песенка:

«я на солнышке сижу,

я на солнышко гляжу...

все сижу и сижу-у

и на солнышко гляжу»

      — Это так не считается! Ты меня старше всего лишь…       За спиной высокий и крепкий мальчишка, копна светло-русых волос, в которой едва заметно на солнечном свете переливаются слегка выгоревшие пряди, куча мелких веснушек на весёлом загорелом лице, из-за бронзы летнего загара кривые зубы кажутся белыми. Сам хмурится, а серо-голубые глаза улыбаются, он ярче всякого солнца.       Мальчик в синей майке и расстёгнутой ярко-зеленой рубашке в жёлтую клетку, джинсовые шорты разодраны, а ноги все в зеленке и пластырях. Просто живёт он у тети Риты, папиной двоюродной сестры, детей у неё нет, так что женщина топит маленького Лёшеньку в своей любви и заботе, откармливает и задаривает различными игрушками. Щербакову старшему, лёшиному папе, всё это не очень по душе, даже возмущаться пробовал: «Избалуешь мне его за лето, Рита, чёрти что вырастет. Что мне потом делать». Но потом сдался.       Лёшка в детской задумчивости кладет указательный палец в рот и старательно в голове высчитывает:              — Двенадцать, да, ой, нет, тринадцать дней! Так что, блин, не работает вот это вот.              Нурлан не отвечает, лишь тянется руками к небу, разминается, ведь уже долго сидит в одном положении. Лёша рядышком садится по-турецки на мягкую траву, хлопает в ладошки и говорит:              — В молчанку играть не будем,— увидев полное отсутствие реакции, Лёша кладет голову на плечо казаха, — Ну, Нурик… Я же проиграю в молчанку!       — Почему бы и нет, — хохотнул Нур, — а давай на деньги сыграем? Ты же хвастался вчера, что тысячу рублей в траве нашел, а я …       — Головка от хуя, — перебивает, но говорит последнее слово шёпотом, едва слышно. Оборачивается, осматривается. Потому что не привык ещё ругаться матом, а вдруг кто услышит. Но хочется ему почувствовать себя взрослее и круче, так что есть ради чего рисковать.       — Тьфу, дубоголовый всё-таки ты. Никто твоего мата тут не услышит, — чуть обнимает Лёшу.       — У тебя, кстати, какая-то грязюка на вот этой, — Нурлан тычет пальцем, — щеке, свин.       — Сам свин, — бурчит Лёша, кладёт голову на плечо Сабурова и трётся щекой о черную футболку друга, — это у тебя палец был грязный.       — Конечно-конечно, — ухмыляется Нурлан, — всё равно свин.       Лёша рассуждает о чем-то, а Нурик чувствует даже через довольно плотную ткань горячую кожу щербаковской щеки.              «Из-за солнца, наверное».              Он вспоминает о маме, которая осталась одна в квартире в каменном и горячем городе. Среди вялых воспоминаний слишком резко появляется внезапная мысль: ажека готовит определенно вкуснее и лучше чем мама, а маленький Нурлан не знает почему.       Мама постоянно грустная и тихая, из-за чего он тоже слишком часто становится грустным и тихим.       Он знает, что это из-за папы.              «Я похож на папу, мама на меня смотрит и думает о папиной смерти, не хочу так».              Лёшка резко вскакивает и продолжает болтать, а Нурик совсем перестает его слушать: смотрит на небо, откинувшись назад, видит белое густое большое облако в окружении более маленьких, плывут лениво и неторопливо, мальчик пристально вглядывается в небесную вату. Обычно дети фантазируют и разглядывают там различные фигуры и картины, Леша, например, постоянно там своих «крокозябр» видит и внятно объяснить не может. «Крокозябры» и всё тут. То они в футбол играют, то в войнушку, да и сам чёрт не разберёт кто это, что это, с чем это едят и едят ли вообще.       Нурлан же видит в облаках… облака.       «Говорят, что люди, когда их сердце перестаёт стучать, уходят на небеса, а как это? Становятся облаками? Ветром? А если мёртвые люди становятся облаками и продолжаются в небе, значит, не такие уж они и мёртвые. Если папа – облако, вряд ли он хочет, чтобы мы с мамой вдвоём грустили и плакали постоянно. Поэтому идут дожди, грозы, штормы. Облака плачут, потому что видят, как по ним тоскуют и скучают живые, им тоже очень больно».              Поэтому Нурлан не любит думать об этом обо всём: о смерти отца, о маминой грусти. Особенно сейчас. Мальчик прогоняет эти мысли. Они не навязывают себя и пропадают. Может, потому что день выдался хороший. Потом, конечно, мысли вернутся, но это же потом, а не сейчас.              Так что мальчик делает следующий вывод: «Как же хорошо, что у меня есть ажека, атака и Леша, а у них есть я, значит, хорошо, всё хорошо».              Отвлекает Нурлана засуетившийся Лёша, который кладет свою наглую белобрысую голову теперь уже к нему на колени.              — Плечи у тебя худые, на них лежать неудобно, — аргумент, не поспоришь, — ты меня опять не слушаешь.              Нурик пожимает плечами, та огромная облачная вата закрывает собой солнце.              — Да слушаю… Задумался просто.              — О чём? – лёшины вечно смеющиеся глаза, которые при ясном свете солнца были ярко-голубыми, стали серыми. Нурлан даже не подозревает, что они меняют цвет из-за разного света, он думает, что это происходит просто так. Просто потому что Щербаков — чудак, а у чудака глаза какие? Чудные. Логично? Очень даже.              — Ну… А мы будем дружить? Когда станем серьёзными, скучными и взрослыми?              Нурлан не говорит правды, но и не врёт: Лёша – один из немногих, если не единственный, его знакомый, который не надоедает. Вот вообще и совсем.       Хотя нет, не знакомый. Друг. Настоящий.       Он забавный: если задает вопросы, то дурацкие, но не раздражающие. Если творит глупости, то не потому что модно среди местных пацанов, а потому что ему «прикольно будет».       «Прикольно будет» – самый весомый аргумент для Щербакова. Нурлан же считает, что у товарища жуткий сквозняк в голове. А ещё Лешка веселый. И думает, что у Нурика классные шутки, хоть и Сабуров один раз получил по лицу от пацана, который его старше вроде как на два года. Дошутился. Но Щербакову нравится. И не обижается даже.        Они из одного города, учатся в разных школах, но лето всегда проводят вместе. Ещё и так получилось, что тетя Рита и ажека с аташкой — соседи, так что мальчишек за уши не оторвать друг от друга. Да, лучшие друзья, чуть ли не братья, поэтому обидно будет, если они перестанут общаться. Очень обидно.       «Я бы сильно скучал по дураку этому, прям... ну, прям сильно».       — Думаешь, мы тоже станем такими? — Лёша задумчиво вертит в руках сорванную только что ромашку.              — Многие такими становятся, не знаю, — Нурик смотрит на быстро кружащиеся в воздухе лепестки и пытается сосчитать. Ему кажется, что большая пушистая ромашка в кружении своем стала похожа на облако. Вата небесная, ага.              — А я так не хочу. Не хочу быть унылым, не хочу прекращать дружить с тобой.              — Я тоже, — Нурлан улыбается, — на твоём фоне я хотя бы умнее.              — Да ну тебя! — Лёша опять сверкает улыбкой, в верхнем ряду нескольких зубов нет. Молочные же. Выпали.