92

[телефонный разговор]        – Если бы я сам знал, что с ним происходит, я бы вам сказал, поверьте… «Я не понимаю, не понимаю, не понимаю…» …       – … Нет, нет, не ссорились… Я тоже за него очень переживаю, но он меня не слушает…       «Толку с вашим козлоподобным сыном разговаривать, я б ему врезал давно, только вот мозгов в этой башке нихуя…» …       – Опять? Да вы шутите! Ой, извините… Да, конечно, какие уж тут шутки…       «Тупорылый и самонадеянный кретин, которому нравится из себя корчить героя-одиночку, тьфу…» …       – … Думаю, меня отпустят к вам на несколько дней. Родители же знакомы с вами, так что с этим проблем быть не должно. Я недалеко, прямо сейчас к нему приду… Ну, потом за вещами зайду, мама-то всегда дома (ага, конечно)... Да не благодарите… Было бы за что… Хорошо, до свидания. …       Лёша ждет, когда мама Нурлана положит трубку, со злостью пихает свой старенький самсунг в джинсовую потрепанную школьную сумку-почтальонку, в которой лежит только тетрадь и ручка.              «Ладно-ладно, лучше успокоиться и расспросить».              В десятый класс парень пошёл, дабы подолбоёбить ещё пару годиков. Решение это было по-взрослому осознанное, поэтому учебники всё ещё не получил, поэтому дневник, который на соплях держится и то с Божьей помощью, вообще за девятый класс. С той же по-настоящему серьёзной осознанностью сбегает с уроков.       Он делает всё на отвалите, отстаньте и отъебитесь, ровно столько, чтобы хватало на тройку. За двояки отец сильно мозг пилит. За тройки перестал: именно в школе Щербаков научился притворяться, ну, совершенно тупым идиотом, которому бесполезно вообще что-либо объяснять, лучше поставить три и отпустить с Богом, миром и далее по списку.       Кстати, Нурик – тоже далеко не самый прилежный ученик. Учится он так-то хорошо. Относительно Щербакова. Относительно остальных школьников – очень и очень средне. И это чудо. С его поведением (не хамит, как это делают большинство подростков, а чаще игнорирует абсолютно всё и всех), с постоянными пропусками и лежащем на домашнем задании внушительном половом органе, учителя умудрялись натягивать сову на глобус и тройки (иногда даже четвёрки) в незаполненный дневник.       Ну, и он несколько раз становился предметом разговора на учительских совещаниях. Что делать то с ним? Отчислять? Да как-то жалко… Ругать Нурлана – дело вообще неблагодарное: либо игнорировать будет, либо острозубить начнет. С мамой поговорить? Она либо слишком уверена в своем ребёнке, либо ей просто не совсем до него. Да и в командировки постоянно уезжает       Лишь биология и история на «отлично». Потому что ему интересно изучать эти предметы, вот и всё.       Раньше Нурлан был отличником. Класса до седьмого. Потом случился пубертатный период, как считает мама Нурлана. Лёша же просто сердцем понимает, что нет, это не подростковые выебоны, Нурик слишком уравновешенный, такая хуйня его не пробьёт.       Щербаков чувствовал, как человек, которого он считал братом, отдаляется от него, держит на дистанции.       Нурлан же думает, что Леша слишком высокого о нём мнения, слабые попытки мамы разобраться в ситуации не замечает в упор. Так что редкие неловкие разговоры ничего кроме этой самой неловкости не вызывают.       Улица безликая и грязная, с потрёпанными коробками множества жилых домов, ямами на дорогах, «Магнитом» на угле и салоном красоты «Лариса» в одном из подъездов. Покосившиеся от жизненных невзгод и не всегда исправно работающие фонари искаженно отражаются в мутных лужах вместе с пасмурным небом. Таких, кхм, городских пейзажей в России тысячи и тысячи. И в этом невзрачном и тусклом мире есть, наверное, свое очарование. Наверное.       На улице прохладно, но Лёша твёрдым и быстрым шагом идёт в своей джинсовой куртке, в черной футболке с изображением альбома «Звезда по имени солнце» группы «Кино», мешковатых темно-синих джинсах и новеньких красных адидассовских кроссовках, не мёрзнет назло мерзкой погоде. Ну, ему нравится так думать, пусть мысль и странная, что-то вроде:              «Хах, выкуси, нахуй шапки и пальто».              Перепрыгивает через лужи, задевает случайно сумкой какого-то угрюмого деда, не обращая никакого внимания на его ворчание, громко извиняется (орёт) и идёт дальше.              «Надо будет за дюшесом и чипсами сгонять в киоск сначала».              Лёша, высокий и широкий, по привычке улыбается проходящим мимо девчонкам, они в ответ смущенно прячут глаза, но на душе Щербакова сильно неспокойно.

«И мы знаем, что так было всегда, что судьбою больше любим,

Кто живет по законам другим и кому умирать молодым.

Он не помнит слово «да» и слово «нет», он не помнит ни чинов, ни имен.

И способен дотянуться до звёзд, не считая, что это сон...»

      Он напевает «Звезда по имени Солнце» Цоя и пытается расслабиться, потому что криками и ссорой не помочь, так ничего не решишь, но непонимание и ярость каждый раз с новой силой бьют в голову. Он улыбается и пытается убаюкать свой глупый гнев, но в итоге...              «Да нет, сегодня я, блять, убью этого Сабурова, клянусь».              Они с Нуриком итак договаривались встретиться у казаха дома где-то после двенадцати. У одного в 12:20 физкультура, у другого – география, так что школа сама себя нахуй послала, очень жаль, очень стыдно, до свидания. Было решено прогулять. А тут вот оно что случилось. Опять. ***       Нурлан сидит на кухне, хрустит пальцами, так они болят еще сильнее, и чувствует, как его спину буравят взглядом. Невысокая худощавая женщина с волосами глубокого чёрного цвета и бледным ненакрашенным лицом трёт когда-то красивые и миндалевидные тёмные глаза. Она стоит на пороге комнаты, в руках небольшой кожаный чемодан. Стоит и словно не решается войти.       – Я звонила Лёше, он скоро придет, – тихо говорит она.       – И зачем? – Нурлан разворачивается в её сторону.       – Он же твой лучший друг. Я думала, ты будешь рад его увидеть. Что с тобой происходит? Почему ты так себя ведёшь?       –Да ладно? Тебе есть разница?       – Нурлан, я прошу тебя…       – Извини, – фыркает парень, – ты же это хочешь услышать? Так или иначе… Я не хочу и не буду это обсуждать.       Порой, ему сложно сдержать свое негодование. Мама постоянно на работе или в командировках, она всё время куда-то уезжает: то в Казахстан к родственникам, то в Тюмень, мол, дочь двоюродной сестры дяди Мурзамалима замуж выходит, надо уважить.       У казахов много разных событий и праздников, на которых важно присутствовать, дохулион традиций, которые необходимо соблюсти.       И Нурлан постоянно один.       Плюсы в этом есть: курить можно хоть на кухне, про школу можно забыть окончательно, Нурлан умеет неплохо готовить, да и вообще он любит одиночество. Но его преследовало чувство, что от него сбегают. Сегодня тоже.       – Мне в два часа нужно быть в аэропорту. Суп в холодильнике. Если закончится – сам себе что-нибудь приготовь, деньги на тумбочке.              – Хорошо.       Сегодня тоже.       Женщина уходит, накидывает на себя серое длинное пальто, зашнуровывает черные ботильоны, открывает дверь. Прощается:              – Люблю тебя.              Нурлан не отвечает и отворачивается к окну, слышит, как мама тяжело вздыхает, щелчок выключателя, закрывается дверь. Нурлан не оборачивается.       Через пять минут в квартире становится совсем тихо и пусто, только тиканье настенных желтых часов в коридоре.       Парень сидит ещё немного, потом встает и открывает замок на двери.       Раз Лёха придет, лучше оставлять дверь открытой, а то будет со всей дури бить и на весь дом орать: «Нурик, вылезай из норы!».              Раньше Леша был частым гостем в этой квартире. Ровно до того момента, когда Нурлану ужасно захотелось укусить его за милое ухо.              С каких пор ухо стало милым? Как часто можно встретить людей с милыми ушами? Один такой точно есть.              Потом в каждом привычном «пошёл нахуй» Нурлан стал слышать «я люблю тебя».              Да-да, я тоже люблю тебя, меня определенно завораживает твоя задница, угадай… Что?!              Как-то Леша заявился к нему в квартиру, воняя дешевыми приторными духами и хвастаясь засосом на шее от какой-то там Лены. На следующий день Нурлан подрался со своим одноклассником, физрук кое-как оттащил друг от друга разъярённых подростков.       Это было резкое, сбивавшее с ног чувство, вонзившееся в самую душу, где бы эта самая душа не находилась. Невыразимое и необъятное, Нурлан не понимал, как такое возможно: его рост уже 180 сантиметров, а ему кажется, что этого категорически мало. Его чувство гораздо больше самого тела. Как сильный шторм в конце мая. Как первый сияющий снег после осенней слякоти и грязи. Как летний ливень после изнурительного жаркого дня и палящего солнца. И для этого чувства не существует нужных слов: они все неправильные, пустые, незначительные. Наверное, поэтому всему этому невыразимому место в мусорном баке нурлановой души.              ***       Через десять минут Леша стоит в киоске, протягивает пухлой продавщице с ярко-красной помадой и усиками над губой купюру, забирает полтора литра дюшеса и огромную пачку чипсов. Нурлан любит со всякими добавками, например, с крабом или сыром, но пусть он идёт нахуй со своими извращёнными и химозными предпочтениями, Леха всегда покупает просто чипсы со вкусом… Просто чипсов.       Мобильник вибрирует, сообщение от Сабурова:              12:18.«Дверь открыта, будь человеком и не долбись как ебанат. Жду».              Лёша улыбается уголками рта, запихивает покупки и мобильник в свою огромную сумку.              Через десять минут он уже у подъезда дома Нурлана.              ***       Сабуров лежит на кровати и курит. Он не считает, что у него зависимость. Ему просто нравится запах сигарет, нравится наблюдать за причудливыми завитками дыма, которые он выдыхает из своих легких, нравится слушать «Пачку сигарет». Разбитая губа ноет, да хуй с ней.

«Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна,

И не вижу ни одной знакомой звезды.

Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,

Обернулся и не смог разглядеть следы.»

      На двух из четырех стенах его совсем не большой комнаты чего только нет: постеры групп Nirvana, Nautilus Pompilius, Кино, Linkin Park, AC/DC, небольшая деревянная доска со всевозможными наклейками и стикерами, в некоторых местах приклеены бумажные самолетики черного и белого цвета.       На тёмно-серой штукатурке он года два назад нарисовал планеты Солнечной системы, но они чудные: Земля представляет из себя атомный взрыв, а Сатурн вроде и Сатурн, только мальчик подрисовал к нему ручку, поэтому шестая планета скорее похожа на странную погремушку, внутри Марса огромная голова инопланетного существа, а на Плутоне стоит печальный и одинокий Маленький Принц. И над всей рукотворной и маленькой, но бесконечной вселенной чернеет надпись четкими буквами:              «FIRE WALK WITH ME».              Это был его собственный космос, рядом с которым стоит несуразно огромная (для такой-то крохотной комнаты) кровать с клетчатым сине-чёрным пледом-шарфом (по факту это был либо до смешного маленький плед, либо до чрезмерного большущий шарф).       И здесь Нурлан, заматываясь в шарфоплед, спал, иногда ел, читал Андреева и Макса Фрая, слушал музыку и играл во второй Fallout на еле живом сером ноутбуке. На все мамины нечастые возмущения он спокойно отвечал:       «Моя кровать – это такой топчан, очень большой и мягкий. А на топчане, если ты помнишь, и спать, и есть можно».              Нурик докуривает и бросает сигарету в стеклянную банку от колы – пепельницу.       Вдруг на лестничной клетке слышны шаги. В уверенно и громко квартиру врывается белобрысое голубоглазое нечто, на пол падает сумка, в которой хрустит пакет с чипсами. Быть тихим – остаться незамеченным, так не пойдёт.              – Нурик! Это я, – кричит.              «А то я бы не догадался».       – Я понял уже. Алексей Щербаков– гость очень важный, но уж простите, бежать вприпрыжку и встречать не буду, – громко отвечает Сабуров.       – И где же казахское гостеприимство? Хотя не, иди нахуй, глаза б мои тебя не видели, – недовольно фыркает Лёша, – лучше сразу скажи, где у вас тут аптечка.       – А чё приперся тогда?       – Когда мне позвонила расстроенная мама моего друга вроде как лучшего, как ж я мог не прийти? Ёптать, Нурлан, не беси, бля, аптечка где?       – Шкаф в прихожей, второй или третий ящик.       Пока Леша что-то там ищет, Нурик выключает Цоя. Щербаков из коридора идёт на кухню, ставит какие-то бутылки в холодильник, что-то достает, чем-то шуршит, включает воду, руки моет. Нурлан натягивает на себя пижамные синие штаны, которые ему откровенно коротковаты, надевает футболку в черно-белую полоску и ловит себя на том, что впервые… Опасается? Лёшку?       Лёха заходит в комнату, в руках влажное кухонное полотенце салатового цвета, вата, перекись водорода, солнечный свет падает на его лицо. Взволнованное, строгое и… Он злится что ли?       – Выглядишь так себе, – Щербаков подходит, садится рядом, жёстко берёт за подбородок и начинает рассматривать пациента: под глазом фингал, на лбу ссадина, на правой брови царапина, под начинающим отекать носом не везде смыта засохшая кровь, нижняя губа опухла, ушиб.       Лёша вздыхает и вытирает оставшуюся под носом тёмную кровь мокрой ватой, влажное и холодное полотенце же прикладывает к пострадавшему правому глазу.       – Держи у фонаря своего, – он с укором смотрит на друга, – щипать сейчас будет. Но я думаю, ты…, – голос становится ласковее, – потерпишь?       Нурлан не спорит, молча кивает и прикладывает ткань к синяку, она приятно холодит кожу, Нурлан слабо улыбается и шумно выдыхает. Щербаков же обрабатывает ранки, наклеивает пластыри, касается указательным пальцем нижней губы, Сабуров шипит.       – Прости, брат, – одёргивает руку Леха. Он ещё раз внимательно смотрит на лицо друга, удовлетворительный результат проделанной работы подтверждает кивком.       – Спасибо, – Нурлан встаёт с кровати, убирает полотенце и задёргивает чёрные шторы. Солнце слишком яркое. А синяк? Этот синяк ведь и сам когда-нибудь пройдёт. Леша продолжает сидеть на кровати.       – Можешь засунуть себе это «спасибо» в задницу, придурок, – раздраженно отвечает Леша, – ты на каждого еблана будешь кидаться с кулаками?       – Даже если да. И что? Тебя мама позвала нотации читать? Она выбрала не того человека.       – Ты у меня такой дурак по субботам или как? – Леха вскакивает и толкает в плечо, Нурлан ойкает, но не поворачивается, – не того человека? Я не лезу блять на рожон, не провоцирую людей, да и дрался за всю жизнь два или три раза, – Нурлан не поворачивается, Леша напряженно хмурится, – Что в этот раз? Чуркой обозвали? Пиздоглазым? Или ты опять решил шутить шутки?       Нурлан молчит, лишь трёт вновь занывшее плечо.       –Пиздец, приехали-приплыли! – Леша пытается взять себя в руки и обратно садится на кровать, – ну, вот скажи, когда ты успел?              – Утром. Мне стрелу забили вчера, я тебе честно говорю: не провоцировал я, это Сашка из параллели бычить начал, монголоидом недоразвитым называл. Я даже не помню, что ему сказал, но его это так взбесило. Сказал, что уебёт меня, договорились вместо третьего урока во дворах встретиться, минут десять от школы идти. А это хуйло — не Саша, а ссыкун. Он притащил с собой двух своих дружков. Нас потом класснуха моя спалила, она как раз в школу шла, всех разогнала, а со мной за ручку в кабинет. Вызвала маму. Вот я и дома, – голос Нурика спокоен, это окончательно выводит из себя Лёху.              Он грубым движением разворачивает Нурлана лицом к себе, казах словно смотрит на своего друга как в первый раз: он никогда, никогда не видел Лёху таким одновременно расстроенным и злым. Любоваться собой ему Лёша дает недолго, неожиданно Щербаков бьет его кулаком в живот, Нурлан хватается за пострадавшее место и шипит от боли, но в ответ не кидается драться как привык. Этого ещё не хватало. Драка с Лёхой — абсолютно и точно перебор.              – Ты меня добить решил, сука? – хрипит парень.              – Нет, – Лёша толкает его на кровать, ослабленное тело безвольно падает на подушки, – нет, – повторяет Лёха, нависает сверху и хватает за запястья, крепко их сжимая, смотрит прямо в глаза, – если тебе так хочется быть отпизженным – меня позови, кусок говна. Я из тебя быстрее выбью дурь чем эти хуесосы, гарантия качества, блять.              – Кто ещё кого отпиздит, – сквозь зубы.              – Но сейчас подо мной ты, – Леша слабо улыбается, его хватка ослабевает. Щербаков устало опускает голову, лбом касаясь подбородка Нурлана. Сабуров, которого постепенно отпускает боль, чувствует: Лёшу трясёт. По чуть вздрагивавшим пальцам, которые вцепились в чуть покрасневшие запястья, словно бежит ток.              – Я не понимаю, – с горестью продолжает парень, не поднимая головы, – я просто не понимаю. Я правда старался не лезть и вся хуйня, но... Просто знай, что мне блять больно. Ты гораздо ближе, не просто друг. Ты – мой брат. Но... Ты отдалился. Пиздишься... Ты ведь знаешь, что я тупой, дак скажи, сам я не могу, ну, понять. Или я для тебя совсем ничего не значу?       «Ничего. Просто из-за тебя я в свои семнадцать умру из-за сердечного приступа. Здесь и сейчас. Может быть, задохнусь. Сдохну или умру. Не значишь ни-че-го».              Кольнуло где-то в области сердца. Почему так больно?       «Или я для тебя совсем ничего не значу?»       Нурлан чувствует горячее дыхание на своей шее, близость такого желанного и запретного тела, светлые ресницы почти касаются его желтоватой кожи, ему жарко, очень жарко и щекотно. Как скинуть с себя этот кошмар на ножках?       – А если ты значишь слишком много? – голос Нурлана хрипит от волнения.       – Вот оно что...       Время замирает. Леша не поднимает голову, его минутное молчание невыносимое и разрывающее. После он отпускает Сабурова, как-то заторможенно встаёт, Нурлан не видит, что Лёха делает дальше, потому что казах с головой зарывается под плед, из-под своего убежища скомкано извиняется, клянётся навеки-вечные замотаться в пледошарф и мысленно орёт.       «Лучше бы ты мне въебал. Лучше бы ребра сломал и вытащил это взбесившееся сердце. Все что угодно, Господи, но не молчи».       Но вдруг он ощущает, как кровать сгибается под тяжестью чужого тела.       – Ну, Гюльчатай, открой личико, – в голосе нет ни ненависти, ни презрения. И сарказма тоже. Ну, или Нурлан этого просто не слышит. Но смысла прятаться нет никакого, так что его еще более бледная голова появляется из-под синей ткани. Леша падает на подушку рядом с другом, поворачивается к нему и твердо берет за подбородок. В светло-голубых глазах тоже нет ничего ужасного, они такие же ясные, добрые, родные.       – Чего тебе? – бурчит казах.       – Чего-чего, – смотрит на него Щербаков с искренним недоумением, – ты же сказал, что я для тебя много значу. Ты для меня тоже. Любовь-морковь, получается, хотя я хуй знает, да и я ебал всю эту романтику, если честно. Когда ты вытворять начал, я думал с ума сойду, переживал... Ты – мой, я – твой, а там как-нибудь разберемся.        «У такого простого Лехи всё так просто. Иронично».       – Ну, так ты же, получается... Я это..., – старательно подбирает слова Нурик, что у него не получается, – ну, мы...       Лёша кивает головой и перебивает.       – Мы, Нурик, мы.