Икебана чувств

Меня парализовала трагическая обсессия. Я сидел на коленях в благоухающем саду, где цвели пышные алые розы, и смотрел на них с ненавистью и тоской. Этот чёртов дендрарий был идеально вылизан с помощью Клода, он так усердно старался привести его в порядок, создавая в нём иллюзию безопасного и цветущего оплота, но забыл избавиться от опасных цветочных шипов. Наверное, он даже не планировал это. Я могу порезаться, залить шёлковое изумрудное поле рекой собственной грязной крови, а он не обратит на меня внимание и будет расстроен лишь из-за воцарившегося беспорядка в этом идеальном месте. Его холодные медовые глаза никогда не взглянут на меня с теплотой человеческой привязанности, его лицо никогда не сбросит оковы застывшей восковой маски равнодушия, он будет таким же идеальным внешне, но скоротечно увядающим и безмолвным, как эти проклятые цветы. — Я не нужен тебе… не нужен никому… Ненавижу! Ненавижу вас всех! Я отчаянно зарычал и, абстрагируясь от физической боли, сорвал розу. Шипы беспощадно разорвали мой эпидермис, выпустив кровь. Моя белая длань, уронив сломанный цветок, безвольно повисла, орошая траву тёмным жидким рубином. Лейся, напитывай эту бренную землю тем, что ещё делает меня живым в этом безразличном мире. Может, хоть так я начну ощущать себя нужным и полезным, если хотя бы в этой почве зацветёт что-то от моей частички. Хотя я такой же сломанный, как и эта идиотская роза, что я смогу породить? Ещё один мусор, на который окружающие будут с презрением бросать тяжёлые кремни, чтобы срубить любое напоминание о мальчике с грязными голубыми глазами? — Господин, у Вас кровь! Я вяло отзываюсь на твой голос. Ты падаешь на колени рядом со мной, не беспокоясь о возможных ранах, и рассматриваешь мою руку в своих. Мой стеклянный взор медленно сканирует тебя, замечая на твоём лике привычную волну сочувствия. Я не чувствую себя уязвимым, потому что жалость к самому себе — моя нетленная стигмата, моя вторая кожа со свежими бороздами, моя бессмертная спутница. Я всегда был жалким, но не каждый мог принять это с солидарностью, которая заполняла твоё нутро. Ты так внимательно впиваешься взглядом в мой порез, так осторожно вытираешь кровь с пальца о своё унылое платье служанки, так искренне выражаешь волнение обо мне, словно я не просто бельмо на глазу. Я всё время пытался понять, имитируешь ли ты свою сострадательность или в самом деле являешься такой же жалкой дурой, как я, которая испытывает чувства к тому, кто причиняет ей боль. И в этих размышлениях я слышал отголоски раздражения и мольбы, потому что мечтал, чтобы Клод перенял твоё искусство обмана, но он не умел притворяться. И даже не хотел. Почему он — не ты, (Твоё имя)? — Хватит, это всего лишь царапина! — я грубо отнимаю свою руку, ощущая вместе со злостью от несбыточных мечтаний зудящую пустоту. Ты единственная, кто не боится прикоснуться ко мне, но ты не Клод, чтобы я млел от восторга. Это так несправедливо, так горько и так больно, каждый раз осознание этого превращается в соль на шипящей ране. Мир такой извращённый, лживый и прогнивший, но ты — светлое пятно в нём, которое мне иногда хочется мстительно очернить, потому что ты не та, кто мне нужен. Я опускаю голову и вздыхаю в какой-то тошнотворно-траурной манере. — Все в этом поместье хотят чужие души. Со мной даже согласились заключить контракт, но… почему моя душа не чувствует себя желанной? Я спросил это надрывно, не то у слишком светозарного неба, которое мне хотелось сорвать и снова окунуться в привычный кокон одинокой тьмы, не то у тебя. Наш контракт с Клодом напоминает фиктивный брак, где он выбрал от меня привилегии силы и близости с Сиэлем, а я так и не научился извлекать профит из того, что он использует меня. Ты продолжала выражать своим взглядом щенячью преданность, которую мне всегда хотелось оттолкнуть. В этом поместье все носят на лицах уродливые слепки притворной любви ко мне, кроме Клода. Он шёл наперекор правилам и не боялся наказаний, потому что знал, что я бессилен перед своим спасителем. Почему ты не берёшь пример с этой ледяной глыбы, пытающейся быть похожей на человека, чтобы мне было не так страшно столкнуться с реальностью? — Я желаю Вашу душу. Ты говоришь это мягким и вкрадчивым голосом, который на мгновение рушит мои барьеры и пробуждает приторный соблазн, болезненно хрустящий на сердце. Я саркастично хмыкаю, ведь ты говоришь мне то, что я хочу услышать. Ты всего лишь послушная марионетка, которая утратила способность быть собой в моём гротескном феатре, верно? — Тогда забирай её! — беззаботно раскинув руки, небрежно бросил я. Мой глас был громким и звенящим, как разбитое зеркало. — Забирай всё без остатка и ни о чём не жалей! Мне всё равно, умру я или нет, ведь этого никто не заметит. Моя душа слишком отвратительна на вкус, чтобы остаться в чьей-то памяти… На языке ощущается противная горечь от этих слов. Правда слишком болезненная, чтобы спокойно пережить её удар. Аверсия к самому себе заполняет всё моё нутро. (Твоё имя), ты вскую пытаешься добраться до сердцевины моих чувств, потому что они начинают скоротечно вянуть, как однажды завянет этот мерзкий дендрарий. И когда здешние краски облезут, обнажив свою истинную жалкую и никому ненужную суть, я буду чувствовать себя как дома. — Я не хочу забирать Вашу душу, — твои очи блестят печалью и одновременно робкой нежностью, отравляющую мою враждебную и непреклонную тьму. Ты будто хочешь протянуть ко мне руку, но в последний момент прислушиваешься к совету страха оставаться в тени. — Я хочу сохранить её, раскрыть, утешить и любить. — Ты ведь всего лишь говоришь то, что я так жажду услышать. Ты такая же, как и все. Разве меня можно полюбить? Никто и никогда не делал этого, будто ты, высокомерная и лицемерная девчонка, можешь что-то исправить! Я хочу дать тебе пощёчину за этот гнусный обман. Но паутина лжи, в которую меня однажды окунул дворецкий-паук, была столь сладкой, что я смиренно упал в её вязкие объятия. Оплетайте меня своей десертной фальшью, завяжите мне глаза навязчивым заблуждением, закутайте так плотно, чтобы я задохнулся и ослеп — это избавит меня от вечных мук в поисках бессмысленного счастья. Должно быть, в прошлой жизни я был беспомощной бабочкой, и мой фатум — умереть от лап прекрасных, жестоких и двуличных пауков. Вот почему я хочу ловить их, обрывать крылья и сажать в золотую клетку — чтобы создать им мнимый Эдем, иметь власть над чужой-своей жизнью и смотреть со стороны на пауков, которые страстно желают меня, но не могут получить, как Сиэля. — Как мне доказать Вам обратное, господин? — ты подходишь ближе, пересекая опасную черту. Вторжение на мою территорию пробуждает зверя. Я не могу понять, чего он хочет: исцеления от ран или поедание плоти? — Зачем тебе нужно это? — презрительно спрашиваю я, мои желваки нервно дёргаются. — Хочешь занять место Клода, чтобы быть всегда в моей милости? — Я хочу Вас. Ты смотришь в мои глаза почти с дерзновенным вызовом, за что мне хочется придушить тебя или обнять. Что-то внутри меня индевеет, обрывается, а затем заново воскресает, но я продолжаю уязвимо держать оборону возмущения. Ты смеешь так нагло врать мне? Ты ведь не можешь быть искренней со мной. Только не со мной… Внутри меня идёт кровавая сеча. Я хочу устроить геноцид для своих субтильных чувств, которым никогда не было места для этого дерьмового мира, но попытки становятся квилыми и убогими. В этом был весь я, неправда ли, Лука? Ты один знал меня со всех сторон и принимал любым. Ты знал меня, как своё высочество, как сирого обшмыгу, как порочного садиста, как маленького мальчика, который грезил о любви и доверчиво шёл бездомным животным к тем, кто протягивал мне первым руку. А первым после тебя в моей жизни стал Клод, который вытащил меня из цепких, вонючих и жирных рук старикашки Транси. Те, кто были за ним, оставались незаметными разводами. Я схватил тебя за лицо и притянул к себе. Ты коротко выразила испуг, словно невинный агнец перед убоем, но оставалась твёрдой в своих намерениях. Я чувствовал, как твоё тело обмякло, перестав сопротивляться, и ты была готова принять что угодно от моих рук, даже если я поведу тебя под гильотину. Я словно только сейчас проник глубже под твою кожу, как паразит, и испил все твои соки, внезапно ощутив смысл и единение. Сейчас ты была такой же, как я: отчаянной, жалкой и страстной. Моё пламя начало давно гаснуть под гнётом чужой сухости, но твоего огня хватило бы на двоих для саморазрушения. Я испытующе разглядывал тебя, каждую твою пору, каждый блеск в твоих глазах, чтобы найти ложь. — Скажи, что любишь меня. Скажи, что я нужен тебе. — Я люблю Вас и Вы нужны мне, мой господин, — ты безропотно отозвалась на мой приказ, но в твоём тоне не было чего-то вынужденного. Я будто был разочарован этим и пытался найти обратное. — Но я причинял тебе боль. Как ты можешь любить меня? — Клод тоже заставляет Вас страдать, но Вы не отказываетесь от своих чувств к нему, — я остервенело сжимаю кулаки, отказываясь принять очередную мучительную правду, но ты открываешь мне глаза на другую истину, которую я тоже отрицал. — Я просто люблю Вас, потому что Вы — это Вы. Такая тривиальная, избитая фраза, но она заставляет моё нутро вспыхнуть. Я сам слеплен из неказистых шаблонов, благодаря чему охотно иду на встречу тем, кто поманит меня пальцем, но сейчас это волнует меня меньше всего. Меня одолевали лишь сомнения, которые я мечтал развеять, чтобы хоть на секунду вцепиться в кусочек чего-то животворного и настоящего. Я толкаю тебя на траву, седлая твои бёдра, и жадно впиваюсь в твои уста своими, кусая и оттягивая твою кожу, точно гладное чудовище. Когда я не сталкиваюсь с протестом внутри тебя, я действительно начинаю ощущать себя давно некормленым существом, которое беспощадно ощупывало и пробовало пищу, пытаясь убедить в её подлинности. Вокруг меня так много грязи и фальши, а наш поцелуй, на который ты ответила неумело, но без знакомого мне отвращения, кажется единственным целомудренным актом, и от этого у меня наворачиваются слёзы. Почему я был таким слепым? Я отпускаю твой лик и поднимаю с земли сломанную розу, задерживая на ней любопытный взор, а затем возвращаюсь к тебе, невольно сравнивая вас. Её лепестки обжигающе-алого цвета напоминают язычки пламени, в котором я любил танцевать на острие клинков, подходя всё ближе и ближе к обрыву. Роза выражает страсть и любовь, а в тебе есть и то, и другое, и твоё румяное лицо безупречно сочеталось с цветком. Я поддаюсь другому импульсу и надавливаю шипом на заживший порез, вопреки твоему протесту. А затем хватаю тебя за запястье и оставляю такую же метку на твоём указательном пальце. Ты морщишься, но не отстраняешься от меня, как сделали бы другие нормальные люди. Кажется, ты безумна, (Твоё имя), и я питаюсь этим, чувствуя себя снова живым в этом прогорклом месте. Я прижимаю свою руку к твоей, смешивая нашу кровь. — Теперь мы связаны. Я хочу, чтобы ты всегда любила меня, даже если это ложь, и хочу любить тебя в ответ до боли, которую я получал от невзаимных чувств. Я сбрасываю остатки незримых доспехов, которые прятали мою тлетворную сущность, и удручённо прижимаюсь к тебе всем телом. Вот я — настоящий Джим Маккен: ничтожный, немощный и судорожно мечтающий о любви, а ты робко принимаешь меня, как мой любимый братец Лука. Ты не Клод, но твои чувства такие опьяняющие, что я хочу вкушать их снова и снова, надеясь на инфицирование.