Последняя няня

Прошло уже две недели с того дня, как Селеста приехала в поместье Хилшеров и стала няней для фарфорового мальчика. Каждый день, как и предполагала девушка, был похож на предыдущий, тем не менее, это почему-то нельзя было назвать унылой чередой серых будней. Сегодняшняя доставка продуктов оказалась не столь ужасной как молодая леди могла представлять, а общение с бакалейщиком было сведено к минимуму, как и в прошлый раз. Благо, и навязчивость его испарилась, как и любая инициатива, относительно мисс Бронте. К регулярному исчезновению тех или иных продуктов девушка уже почти научилась относиться как к абсолютно обычным событиям, более того порой они даже заставляли её улыбнуться, ведь таким образом она чувствовала себя не одинокой в огромном поместье. Поначалу её пугало и это, но ничего плохого за необычными происшествиями не следовало, а потому со временем Селеста сочла нужным воспринимать происходящее как данное. — Я должна читать тебе вслух, но почему-то мне кажется глупым читать тебе только детские сказки. Может, попробуем сегодня что-то другое? — обратилась она к фарфоровому мальчику, подойдя к полкам с книгами. — Наверняка, ты ещё не знаком с сонетами Шекспира? Я могла бы прочесть некоторые из них. Молодая леди достала соответствующую книгу и устроившись на диване возле Брамса, открыла её. «Ты — музыка, но звукам музыкальным Ты внемлешь с непонятною тоской. Зачем же любишь то, что так печально, Встречаешь муку радостью такой? Где тайная причина этой муки? Не потому ли грустью ты объят, Что стройно согласованные звуки Упреком одиночеству звучат? Прислушайся, как дружественно струны Вступают в строй и голос подают, — Как будто мать, отец и отрок юный В счастливом единении поют. Нам говорит согласье струн в концерте, Что одинокий путь подобен смерти». По окончанию прочтения шекспировских строк, необъяснимая тягостная печаль в сочетании с чувством вины объяла сердце девушки. Она закрыла книгу. — Прости. — Селеста вздохнула. — Может, оставим чтение на завтра? Молодой леди вдруг показалось, будто в безжизненном взгляде куклы вдруг отразилась такая тоска, что от этого зрелища ей едва удалось сдержать подступившие слёзы. В этот момент произошло то, чего девушка ожидала меньше всего. Вдохновение, от которого она уже отвыкла, практически забыв как это. Строки, появляющиеся из ниоткуда, стали проявляться в мыслях мисс Бронте, как фотоснимки на старой плёнке. Впервые за столько месяцев. — Я… сейчас вернусь. — полушёпотом произнесла она и поспешила в свою комнату, где на прикроватной тумбочке лежал небольшой блокнот с ручкой, который пригождался порой для разнообразных заметок, чтобы не забыть о том, или ином. Вернувшись в гостиную, девушка открыла его и принялась писать. Абсолютно сосредоточенно, периодически перечёркивая ту или иную строку. «Дом терпеливо вдыхает дым, порог на себе не скрывает следы. У стен от окурков уже ожог, пол, скрипя, терпит шаги чужих ног». Селеста шумно выдохнула, устремляя взгляд в окно, после чего в потолок. Девичьи пальцы невольно теребили ручку. «дождь избивать продолжает окно, стрелки часов замолчали давно. картины прибиты к своим крестам, вытащи гвоздь — будет кровь хлестать.» Назад пути нет. Бронте прикрыла глаза, ища продолжение своего нового творения в закромах собственного воображения, которое так долго молчало. «Твоё отражение об зеркало бьётся, нахмуришься ты, а оно рассмеётся и все твои мрачные миражи руками худыми начнёт душить». А дальше можно было уже и не задумываться: поместье Хилшеров словно ожило и принялось шептать строки, которые, казалось, раздавались отовсюду. «И плакал о чём-то забытый рояль: он чёрным по белому ноты распял. К его одру положи нарцисс, бледнеют клавиши-мертвецы. Наполнишь стакан прозрачным свинцом, забыть постаравшись своё лицо. Трёхглавый зверь твоего нутра почувствует как этот пахнет прах. В конвертах забытых — немые могилы: бумага изранена тьмою чернила. Следы заметай голодным костром — воспоминание так остро». Наспех перевернув страницу блокнота, брюнетка продолжила писать: «А дом не смыкает уставшую пасть, тебе хватит сил, чтобы не упасть и не заблудиться среди клыков, отсюда беги, не жалея шагов Туда, где не ранены кирпичи. к дверям подошёл — доставай ключи. Ступай на порог, оставляй следы, дом терпеливо вдыхает дым. Ожоги у серых появятся стен, невольно сдаёшься своей темноте, и эхо смеётся нигде, чуть дыша: «Шагов не жалел. Далеко сбежал?» Прежде, чем поставить точку, молодая леди бегло перечитала собственные строки. «Значит, не разучилась.» — Прости, что заставила тебя ждать. — обратилась к Брамсу Селеста, откладывая ручку на невысокий столик с резными ножками. — Надеюсь, ты будешь не против послушать моё творение? Она вновь устремила взгляд на исписанные страницы и принялась читать, применяя к каждой из строк соответствующие интонации, выдерживая уместные паузы, периодически повышая, а так же понижая тон голоса. За последней строкой последовал тихий выдох. — Спасибо, Брамс. Я так давно не писала. Быть поэтом — довольно хрупкое призвание. — Селеста виновато улыбнулась и положила блокнот на диван. — Жаль, что ты не можешь сказать, понравилось ли тебе. А ведь я с радостью послушала бы твоё мнение. Молодая леди невольно коснулась пальцами искусственных волос куклы, глядя в стеклянные глаза. Он всё так же молчал и будет молчать, ни один жест со стороны Селесты не вызовет на лице фарфорового мальчика улыбку, или любые другие проявления эмоций. Девушка никогда не узнает, как он мог бы относиться к осени или весне, к дождливой или солнечной погоде, и какие книги могли бы ему нравиться. Всё это не мешало ей осознать свою безграничную привязанность к Брамсу. И дело было уже не в правилах и даже не в приличном гонораре, который превратился в бонус к приятному времяпровождению, пусть и почти в одиночестве. Кукла, в отличие от людей, умела слушать, не перебивая, пусть и не была способна отвечать. Кукла просто была рядом. В какой-то момент Селеста вспомнила одну из сказок, которую читала ей в детстве мать, и искренне пожалела о том, что Брамс не является заколдованным принцем, который способен вернуть себе человеческий облик в том случае, если его полюбит девушка. Эти мысли невольно становились всё более красочными, увлекая воображение мисс Бронте, но сразу же разбивались о реальность, в которой фарфоровый мальчик всё так же неподвижно сидел на диване, устремив взгляд в пространство. — Мы могли бы станцевать вальс. Мне нравится венский. Полагаю, и тебе он бы понравился. — молодая леди едва заметно улыбнулась, даже не ощущая того как по её щеке скатилась капля солёной влаги. — А ещё, ты непременно прекрасно играл бы на фортепиано. Мы обсуждали бы произведения классиков, говорили бы о них ночи напролёт, не замечая того как летит время. — тон её голоса становился тише, а глаза застилали слёзы, но Селеста продолжала улыбаться. — Произведения каких писателей ты предпочитал бы? Какая поэзия нравилась бы тебе? Какое время года? О чём тебе нравилось бы беседовать? — внезапный поток вопросов со стороны девушки начинал напоминать истерику, учитывая то её голос временами дрожал. Не выдержав, брюнетка спрятала лицо в ладонях, в то время как худые плечи заметно содрогались от беззвучных рыданий. Слишком отчётливо она представила то, что кукла могла бы быть человеком. Неожиданно сильную боль испытала от этого, но… по какой причине? Что связывает её с этой куклой, кроме работы и обязанностями перед супругами Хилшер? Девушка сказала бы, что ничего, но это было бы самообманом. Она привязалась к фарфоровому мальчику намного сильнее, чем можно было позволить себе привязаться к кукле. И если пожилых супругов, которым Брамс напоминает о погибшем сыне, Селеста способна понять, то себя — с большим трудом. Кусок фарфора в тряпках… Чёртов Малкольм ведь был прав. Однако этот самый «кусок материала, невоодушевлённый предмет», казался ей лучшим, чем многие молодые люди, которых постигла в своё время участь Малкольма, стоило кому-то из них только заикнуться о свидании. Всё было до отвращения не то. Неужели, только кукла способна быть рядом, не врываясь хищно и бесцеремонно в личное пространство? А если и так, то девушку это устраивало. Ведь неизвестно, каким был бы Брамс, будь он человеком. Что, если такой же как Малкольм, или ещё хуже?.. Впрочем, конечно, вряд ли. Но всё, что оставалось ей в данной ситуации — это лишь догадки, от любых из которых легче не становилось. Девушке вдруг захотелось бежать подальше из этого особняка и от этой куклы, пленившей столь странным образом её сердце, запертое на семь замков. Хотелось бежать, не оглядываясь и не разбирая дороги, бежать куда угодно, вот только от кого? От себя? Какой же бред… Мисс Бронте приехала в этот особняк, желая поправить нарушенное духовное равновесие с помощью новой работы, а в итоге потеряла это равновесие окончательно. Нужно отбросить все мысли и взять себя в руки. Девушка заставила себя убрать ладони с лица, медленно вдохнула и выдохнула. — Прости, что тебе пришлось увидеть это, Брамс. Я не должна была допускать подобной слабости в твоём присутствии. — на мгновение Селеста опустила взгляд. — Да и вообще, уже поздно. Тебе пора спать, да и мне отдохнуть не помешает. Прости, что нарушила правило и не включила музыку. Завтра исправлюсь, обещаю, будем слушать громко, так как тебе нравится. Мисс Бронте взяла куклу на руки и поднявшись на второй этаж, переступила порог детской. — Давай забудем о том, что произошло, ладно? — негромко спросила девушка, переодевая фарфорового мальчика. — Если бы ты был живым человеком, тебе была бы хорошо знакома каждая из эмоций. Прости, что я это говорю, ты ведь живой, по-своему. Селеста уложила его в постель и заботливо укрыла одеялом. — Спи сладко, Брамс. — девушка невесомо коснулась мертвенно-холодных губ куклы и направилась к выходу из детской. Спустя несколько шагов, она вдруг остановилась, уже коснувшись дверной ручки, но при этом всё ещё молчала, словно, борясь с собственной мыслью. — Брамс, ты же не будешь против, если на эту ночь я останусь с тобой? — Селеста оборачивается, а спустя несколько мгновений вновь приближается к фарфоровому мальчику. Теперь её даже радовало то, что он всё так же молчал, ведь молчание по праву можно порой расценивать как согласие. Этой ночью, будучи утомлённой вихрем собственных взбушевавшихся эмоций и множеством противоречивых мыслей, молодая леди засыпала, невесомо сжимая в своей ладони холодную фарфоровую ладонь Брамса. Глубокой ночью за стеной раздался сильный шум, больше похожий на мощный удар, что заставило Селесту вздрогнуть и мгновенно распахнуть глаза. Сев в постели, она включила ночную лампу, тускловатый свет которой освещал большую часть комнаты. В следующее мгновение глаза девушки наполнились непередаваемым леденящим ужасом: куклы в постели не было, а из ступора её выдернул точно такой же удар за стеной, но теперь глухо раздавшийся с первого этажа. «Дом уединён, а окна запечатаны. Что здесь происходит?» Селеста откинула одеяло и почти бесшумно направилась к выходу из комнаты, с опаской вглядываясь во мрак коридора. — Кто здесь? Малкольм, Вы? — учитывая ситуацию, молодая леди сейчас впервые была бы рада увидеть бакалейщика, дабы объяснить этим происходящее и облегчённо вздохнуть, но в ответ на её вопрос на первом этаже вдруг заиграла музыка. Одно из любимых произведений Брамса, судя по правилам. Селеста невольно ускорила шаг. Проигрыватель, действительно, был включён, а на диване как ни в чём не бывало сидел фарфоровый мальчик. Несмотря на причины для паники, молодая леди старалась держать себя в руках. — Брамс, я знаю, что нарушила вчера правило. Но я же обещала, что мы непременно послушаем музыку завтра, зачем же ты включил её так громко среди ночи? — Селеста мягко улыбнулась, стараясь не выдавать того, что ей, мягко говоря, было не по себе. — Или… постой. Брамс, это как-то связано с тем, о чём мы вчера говорили? С тем, что я сказала, что эмоции были бы знакомы тебе, будь ты живым человеком? Таким образом ты пытался поддержать меня? Хотел показать мне, что являешься живым?.. Улыбка не сходила с лица девушки, когда в следующее мгновение она прижала фарфорового мальчика к груди, почти так же как это сделала однажды при ней миссис Хилшер. Совершенно неожиданно в гостиной раздался ещё один удар за стеной, причём с такой силой, что Селесте показалось, что висящее на стене большое зеркало в резной деревянной раме разлетится на мелкие осколки. Приближаться к стене было боязно и даже жутко, а потому девушка примерно в двух метрах расстояния от неё последовала к тому месту, откуда послышался удар. Но шум стих, будто его и не было. На мгновение молодой леди показалось, будто она начала по-настоящему сходить с ума. Мисс Бронте медленно обернулась к зеркалу. Она стояла посреди гостиной, прижимая к себе фарфорового мальчика, и больше ничего не происходило. Но ведь ей это не приснилось! Не приснилось то, что кукла необъяснимым образом оказалась здесь и включила музыку, не приснилось, что несколько минут назад это самое зеркало содрогалось от удара. Но что, если именно так и произошло? Если воспалённое переизбытком эмоций воображение намеренно подбросило мисс Бронте эти видения? Ни шума, ни ударов больше не было, что, действительно, заставило Селесту засомневаться в реальности происходящего несколько минут назад. Но в следующее мгновение от сильного удара зеркало почти во весь рост вылетело из рамы, разлетаясь сотнями осколков по полу гостиной, и девушка, вскрикнув, и едва не уронив куклу, резко отшатнулась назад. — Поиграем, прекрасная Леста? — прозвучал детский голос, но явно не со стороны куклы. Казалось, от страха девушка на долю минуты забыла как дышать, взглядываясь в полумрак прохода в стене.