Уроки русского языка

Наполеон знает — Илья объективно лучше его. Не во всём, конечно, нет — секретный агент из Ильи, мягко говоря, несовершенный. Он никудышный притворщик, никогда в жизни не удастся ему в элегантно-лёгкой манере, походя, выболтать из человека какую-нибудь важную тайну или успокоить разнервничавшуюся жертву — он сразу даст в глаз. Но в глаз Илья даёт виртуозно, красиво, расчётливо, он владеет своим телом так, как в принципе, кажется, живой человек не может. Возможно, это компенсация за неумение владеть эмоциями. Наполеону никогда не победить Илью в честном рукопашном бою. Никогда не проникнуть в здание быстрее, чем Илья — наплевав на незаметные отмычки, тот может с ноги выбить дверь. У Наполеона для таких действий то ли слишком много такта, то ли недостаёт какой-то залихватской уверенности, помогающей идти на любой риск. Возможно, дефицит этой уверенности делает его хуже как агента, зато помогает избегать провалов. Наполеон ни за что не стал бы менять свой способ мышления, привычки и профессиональные повадки, его всё устраивает. Илья временами ведёт себя дико. Но как-то так всегда получается, что Наполеон знает — Илья объективно лучше его. И это не меняется. А ещё Илья замечательно говорит на английском. А Наполеон на русском — нет. Совсем. И это тоже досадное упущение.

***

— Эй, Polechka, чего дуешься? — он произносит что-то непонятное, быстрое, шамкающее. Русское. Смотрит выжидающе. — Как ты меня назвал? — По-леч-ка. Поля. Уменьшительно-ласкательное от «Наполеон». Надоело торчать всё время рядом с императором. — Уменьшительно-ласкательное? — Друг, ты теперь общаешься только с помощью вопросов? В последнее время Наполеону кажется, что Илья ведёт себя странно. Даже не то чтобы странно — необычно. Он приобнимает за плечи после очередного сложного эпизода и даже — бог мой! — интересуется: всё в порядке? Я спецагент, блять, я вынужден быть в порядке, — хочется ответить Наполеону. Даже если у меня на глазах только что погиб невинный человек. Даже если он до последнего вздоха умолял меня спасти его. Если я не буду в порядке в такие моменты, я свихнусь, такая уж у меня работа. И ты отлично об этом знаешь, так зачем спрашивать?! Наполеон отвечает: — Да, всё окей, — и отходит в сторону. Ладно, одиночная странность. Илья угощает его в баре и делает вид, что страшно обижен, когда Соло пытается заплатить. Это происходит три раза подряд. Илья сам забрал его рубашки и отдал в стирку. Илья сам погладил эти рубашки. Илья притащил ему патефон — кажется, ворованный. Сказал: — Ты такие штуки любишь, я знаю. Так получилось, что мне некуда деть. И добавил впридачу ворох отличных пластинок. Короче, да. Илья ведёт себя необычно. Это длится уже полгода как, редкие мелочи проскальзывают то тут, то там, недостаточно часто, чтобы всерьёз обратить внимание и обеспокоиться. Так что Наполеон обращает внимание не всерьёз, а так. Наблюдателен по долгу службы. А сейчас вот Илья называет его уменьшительно-ласкательно. Polechka. Язык сломаешь, пока выговоришь.

***

И он кстати почти ломает, пока, стоя перед зеркалом, пытается повторить. Получается какое-то бессвязное бульканье. — Ты всё делаешь неправильно, Ковбой. Ты слишком резкий, надо мягче. Твою ж мать! У них один на двоих балкон в какой-то очень дешёвой испанской гостинице, и Курякин припёрся по этому балкону из своего номера, хотя вообще-то тоже должен готовиться ко сну. Завтра ранний вылет, их дела здесь закончены. Но Илье как всегда плевать на режим. Ему вообще обычно на всё плевать — в том числе на личное пространство Соло. — Округляй губы, двигай языком медленнее, — говорит он. Святые угодники. — Илья, а не пошёл бы ты… — И снова грубость, — Илья действительно идёт — но, к сожалению, не к себе, а прямо в ванную Наполеона, через комнату. Останавливается за его спиной. — Русский язык очень нежный. Серьёзно?! — Поэтому ты на английском говоришь так, будто тесаком слова рубишь? — Это совсем другое, — Илья морщится. — Хочешь, преподай потом пару уроков. Но ты сейчас звучишь так, будто тонешь в болоте и глотаешь воду. Потому что слишком торопишься. Нежнее, медленнее, аккуратнее? Это Илья ему говорит? Илья, который ломает стены кулаком и отрывает бамперы у машин, человек-молотилка? Ходячий механизм? — По тебе в жизни не скажешь, что ты говоришь на таком чудесном нежном языке, Большевик. Я бы скорее поверил, что ты научился кричать на людей раньше, чем произносить слово «мама». — Ты очень плохо меня знаешь, Polechka, — и как это у него выходит! — Я могу быть очень, очень нежным. И, видимо, стремясь подтвердить свои слова, Илья делает ещё шаг и кладёт свои руки Наполеону на плечи. Ощутимо, но не тяжело. — Что ты делаешь? — Для начала надо выравнять дыхание. Для этого — выпрямить спину и выпятить грудь. Не всё так просто, Ковбой, — он говорит и одновременно направляет плечи и спину Соло, а тот почему-то слушается, подчиняется этим сильным рукам без единого слова возмущения. Прикосновения Ильи и правда можно назвать… ласковыми? — Хорошо, теперь вдохни. Не так глубоко, не надувайся. Теперь выпускай воздух равномерно, широко. Дай звуку самому вылетать. Наполеон немного заторможен. Самую малость. Он чувствует, что всё это к чему-то ведёт, что руки Большевика на его плечах и тёплое дыхание над его ухом — не просто так. Чувствует, но пока не осознаёт. Думать почему-то совсем не хочется. Но он пересиливает себя. — Тебе не кажется, что сейчас не время и не место для таких… уроков? — А когда и где будут эти время и место, ковбой? — шепчет, почти прислоняясь губами к его уху, Илья. — Всё идеально, тебе не кажется? Разве тебе этого не хочется? — да, это точно не про изучение русского. Когда и где будут эти время и место, и нужны ли они? Хочется ли этого Наполеону? Он сам ещё не очень понимает, чего именно, но чувствует, что хочется нестерпимо. Если Илья сейчас отпустит его и уйдёт, если эти тёплые руки сейчас пропадут с его плеч, он почувствует себя очень пустым и одиноким. А сейчас он чувствует себя хорошо. Правильно. Наполеон разворачивается. Илья смотрит на него очень внимательно, не мигая. В комнате за его спиной горит только торшер, в ванной — крошечная лампочка над зеркалом. Весь номер — в лёгкой летней полутьме. — Как звучит твоё имя, если сделать его уменьшительно-ласкательным? — спрашивает Наполеон. Курякин улыбается. — Илюша.

***

— Илъю… Иль… Ил… — нет, у него никогда не получится. Это просто невыносимо. — Прижми язык к нёбу, — говорит Илья. — Распластай его. Пусть он ластится как кошка. Они уселись за журнальный столик в комнате. Выпили немного виски «для раскрепощения интонации». И теперь Большевик снова лапает его за плечи и шею — на этот раз куда более настойчиво. Он сжимает пальцы на его подбородке. Вытягивает вперёд, заставляет чуть изогнуть шею. Придвигается ещё ближе, чем был. Бедром и коленом прижимается к бедру и колену Наполеона. — Ллллюююю… — нашёптывает, обдавая ухо горячим дыханием. — Повторяй: лллллююю. — Ллллльюююю — послушно тянет Соло, стараясь не отрывать язык от нёба. У него почти получается. — Молодец, — хвалит Илья, — очень хорошо. Но надо стараться лучше. Он поглаживает большим пальцем линию челюсти Наполеона. У того почти перехватывает дыхание. Невесомые, щекотные прикосновения… — Лллллююю… — Umnichka! Молодец, Ковбой. Теперь добавим «и»… Да, теперь у него получается лучше. Потом ещё получше и ещё… Но до идеала по-прежнему далеко. Соло наслаждается тем, что происходит. Наслаждается прикосновениями сильных, но неожиданно бережных рук, наслаждается мягкостью, которая внезапно обнаружилась под непробиваемой бронёй Большевика, наслаждается каким-то щекочущим сладким ощущением, нарастающим в груди. Ему хорошо, он почти не переживает. Илья может быть таким. Это неожиданно, но кажется почему-то очень правильным. Как будто всё время их совместной работы Наполеон потратил на то, чтобы доковыряться до нутра этой советской консервной банки, обнаружить в ней человека. И вот наконец нашёл. Этот новый Илья немного обескураживает. Но Соло вообще-то трудно сбить с толку. Он не любит размышлять долго, он любит быстрые и, главное, верные решения. Илья предлагает новые правила? Он готов сыграть. — У меня очень неплохо получается, как считаешь? — Ещё немного, и от москвича тебя не отличить, — ухмыляется Курякин. — По-моему, всё-таки надо практиковаться дальше. Усложним задачу? — Что ты имеешь в виду? И вместо ответа Наполеон чуть поворачивает голову и обхватывает губами кончики пальцев Большевика. У того перехватывает дыхание. — Что ты творишь, Соло? — Когда-нибудь слышал про Демосфена? — почти не шепелявя спрашивает Наполеон, и чувствует, как вздрагивают чужие пальцы под его губами. — Он клал камни в рот, улучшал дикцию. Но камней у нас нет… — Ох, Ковбой, — Илья краснеет, по-настоящему краснеет! Как будто всё, что происходило до этого, находилось под его контролем, как будто это можно было списать на притворство, на игру — а теперь блеф кончился. А может, он просто не ожидал от Наполеона такой инициативы. Но Наполеону некогда думать и решать, что именно заставило Илью краснеть. Ему а) безумно нравится этот лёгкий румянец и раздутые ноздри Курякина б) хочется улучшать свой русский. Он открывает рот шире. Сразу обхватывает пальцы чуть дальше костяшек. Слушая потяжелевшее дыхание Большевика, практически выдувает из себя звук: — И-и-и-л-л-л-ю-ю-ю… — Соло, ты знаешь, что ты… — Что? — Ничего, чёрт побери, ничего, просто… иди сюда! Илья, кажется, не просто возбуждён, он перевозбуждён, и поэтому чересчур резко тянет Наполеона на себя. Они сваливаются с края низенького дивана, и Соло теперь лежит сверху, прижимаясь к широченной груди Ильи, практически нос к носу. Они смотрят друг на друга, не мигая, ничего не говоря. Просто смотрят, очень-очень долго. Напряжение нарастает, пульс учащается. — Ну, — говорит Наполеон. — Зараза, — говорит Илья и хватает его одной рукой за волосы, а другой — за подбородок, снова погружая три пальца в раскрытый рот. И давит его голову в низ. Насаживает на пальцы! — Давай, говори, зараза, — тяжело произносит он. И Наполеон говорит, практически стонет вокруг этих пальцев, а потом не говорит уже ничего, и просто обводит фаланги языком по всей длине, и чуть приподнимается и опускается, будто бы позволяя трахать свой рот, а Илья дышит так шумно, ноздри его так раздуты, что он, кажется, сейчас лопнет, как переспелый апельсин. А потом они тянутся друг к другу одновременно, Илья ещё давлением на затылок добавляет, и Наполеон кусает его за губы, а потом они наконец целуются — жадно, торопливо, будто воздуха отчаянно не хватает, а в устах другого — целительная влага. Они практически по-звериному урчат, Наполеон чувствует, как чужая рука шарит по его спине, сжимает за задницу, и сам обхватывает лицо Ильи руками, будто стараясь утянуть себе немного контроля. Хотя, конечно, контроль над ситуацией они оба уже потеряли. Они катаются по полу, лапают друг друга, задевают несчастный журнальный столик, и на нём звенят стаканы. — Давай в спальню, — хрипит Илья. — Интересные у вас способы обучения, профессор, — издевается Соло и чувствует, как сильнее сжимаются руки на его шее. — Давай в спальню, — повторяет Илья с нажимом и практически рычит. Наполеон совсем не против.

***

Спальни у него, к слову, никакой и нет — комната в номере одна, кровать стоит у дальней стены. Они добираются туда с горем пополам, свернув по пути стул, на котором Наполеон так бережно разложил свой пиджак и костюм для завтрашнего вылета. Но сейчас ему плевать. Сейчас у него под пальцами скачет узел русского галстука, никак не желающий развязываться. Илья уже без брюк, Наполеон без рубашки. Он свой галстук ещё вечером снял, и возиться не приходится. А у русского там, кажется, морской узел. — Да дай я сам, — рычит Илья и, кажется, просто рвёт на себе несчастный галстук. Но нет, вроде целый. Они почему-то жутко торопятся. Боятся то ли не успеть, то ли передумать, то ли просто так жгуче нетерпится, будто всю жизнь мечтали об этом моменте и вот, наконец дорвались. Наполеон вспоминает все мелкие странности типа поглаженных рубашек — и больше не удивляется. — Ты что, ухаживать за мной пытался, Большевик? — умудряется спросить он, чуть отстранившись. — Патефон, пластинки? — Боже, заткнись, — шипит Илья и расстёгивает ему ремень. Наполеон принимается за массивные пуговицы советской рубашки. — Сраный патефон, сраные пластинки, сраное что угодно, понимаешь, ты, я не умею флиртовать с мужиками… — Курякин бормочет, словно опьянённый, хотя вообще-то крышу сейчас снесёт Наполеону — чужая рука сжимает его член поверх белья, давит круговыми движениями. Илья нависает над ним, тяжело и горячо дышит в шею, прядь волос прилипла к потному лбу. Он жутко красный, а зрачки расширились настолько, что кажутся Соло бездонными. И он продолжает своё невнятное бормотание: — Ковбой, блять, ты идеален, и как смогу, чем добьюсь, как угодно — я тебя трахну, — и в ту же секунду просовывает руку ему под трусы, сжимая головку члена двумя пальцами. У Наполеона искры сыпятся из глаз, он захлёбывается вдохом, который, честно говоря, больше походит на откровенный скулёж. Ему пиздец как хорошо, но мозг будто пронзает укол иглы. Он его трахнет? — Ты меня трахнешь?.. Илья глядит на него насмешливо и немного удивлённо. Кажется, удивляет его только то, что Соло удивлён. — А есть другие варианты, м? Где уж тут думать о других вариантах, когда тебя бесстыдно и очень возбуждающе лапают за мужское естество, целуют в шею и даже, кажется, щекочут пятку пальцами ног? Героем останется тот, кто продолжит думать о вариантах, а не отдастся ощущениям окончательно. Но Наполеон — секретный агент, а все секретные агенты немного герои. Так что он, стараясь не сбивать дыхания на откровенные стоны, внутренне негодует. Этот великолепный, суперсильный, вечно впереди планеты всей русский снова и снова оказывается круче него — а сейчас этот русский его трахнет. И это будет офигенно, восхитительно, в мастерстве Ильи в этой области он уже не сомневается. Но тогда — прощай мужская гордость, прощай навсегда. Это окончательная капитуляция, признание того, что да — Илья его победил. Наполеона это изъедает. И он уже почти отстраняется — слабо представляя себе, что вообще будет делать дальше, но тут, видимо, Красной Угрозе окончательно сносит крышу, и он практически борцовым захватом удерживает Наполеона и переворачивает их. Теперь он лежит на спине, сжимает руки седлающего его бёдра Наполеона так, что, кажется, сейчас раздавит, и выдаёт целую тираду: — Ты сраный шедевр, Соло, сраное произведение искусства, ты, блять, идеален во всём, ты так двигаешься, ты так говоришь, ты так смотришь, что мне то ли рожу твою расквасить хочется от зависти, то ли поцеловать, и не лучше ли совместить, и я просто тебя трахну… — он на секунду сбивается. — Но даже этим, чёрт возьми, даже этим я не смогу тебя победить, и ты всё равно будешь лучше, всегда и во всём лучше, восхитительно идеальный, даже если я тебя… Всё, завод кончился. Советская машина остановилась. Его грудь ходит ходуном, а в глазах плещется чуть ли не безумие. Ого, думает Соло, ого. Этот робот-убийца сейчас назвал его идеальным? Он правда так считает? Вау. Вау, у нас с лучшим агентом КГБ одни и те же комплексы. Мы оба друг другу завидуем. Только русский, как всегда, немного его опередил и зашёл чуть подальше. Решил избавиться от проблемы с помощью секса. Неплохо. О чём он там ещё говорил? — Значит, ты считаешь меня сраным произведением искусства, — говорит Наполеон. — Сраным произведением искусства, — говорит Илья. — И ты считаешь, что я идеален. — Ковбой, ты глуховат?! Я именно это и говорил только что. — И тебе меня не победить — даже если ты меня трахнешь. — Именно. — Проверим? — ухмыляется Соло. — Ну, а вдруг получится? И они решают проверить.

***

Всё-таки русские — удивительно странный народ. Они соблазняют тебя, ласкают, как не каждая проститутка умеет, ты убеждаешься в том, что они знают и умеют всё. А потом русские тебе говорят: — У тебя есть это… самое… — и краснеют. Опять. Вот уж действительно красная угроза. — Это самое что? — слабо интересуется Наполеон, чуть отстраняясь из объятий. — Ты понял, — бурчит Илья. — Презерватив? — Да. И ещё… А, так вот оно что. Наш Большевик всё же кое в чём разбирается. — У меня есть крем для лица. — Для лица?! — Друг, ну не все ведь в этом мире трут лицо половой тряпкой и хозяйственным мылом… — Пошёл ты. В общем, теперь Илья с интересом изучает баночку крема. Определённо, к этой баночке у него больше интереса, чем к развалившемуся рядом Наполеону. Это немного расстраивает. Он погружает пальцы в мягкую массу, очерчивает в ней круг, и у Наполеона сладостью заливает горло при мысли, где ещё могут побывать и что могут сделать эти пальцы. Ему хочется скорейшего продолжения действий, но Илья не торопится. Растирает крем, нюхает, его, наносит немного на лицо. Илья говорит: — Мне нравится. Ещё бы тебе не понравилось, медведь сибирский! И, наконец: — Снимай трусы. — Чёрт, русский, где вся твоя романтичность?! — Слушай, Ковбой, — очень серьёзно отвечает Илья, — врать не стану, я не представляю, как всем этим заниматься. Мне нужно разобраться. Спокойно. Может быть, долго. Так что задвинь-ка пока свою романтичность куда подальше, — и от души черпает крема из баночки.

***

Он правда разбирается. Долго. Спокойно. Очень-очень тщательно. Будто чинит мотор, ей-богу! Наполеон извёлся. Исстонался, потеряв остатки гордости. Он лежит на спине, откинув голову, и зло воет, пока длинные пальцы Ильи проворачиваются в нём снова и снова, под разными углами, исчезают и снова появляются. Наполеон скребёт ногтями по покрывалу и дёргает ногами. А шедевр советской монументальной скульптуры каменной рукой придавливает его бедро к постели и приказывает: — Лежи спокойно. — Илья, ты надо мной издеваешься?! — Может и так. Сво-лочь! Потом он говорит, что у этого крема очень интересный вкус — как у пломбира — и начинает вылизывать Наполеону задницу. А Наполеон уже не то что стонет — он еле сдерживается, чтобы в голос не завизжать. Пальцы на ногах поджимаются так, что их почти сводит, член болит от напряжения и возбуждения, а язык Ильи выписывает в нём такие узоры, что Наполеон готов поверить во все «нежности русского языка» вместе взятые. Да, он не выдерживает. — Трахни меня уже! — Что-что? — Илья приподнимается между его разведёнными ногами. — Мудак! Трахни меня, давай! — Хорошо, — выть хочется от этого «хорошо». Сначала Илья его целует. Очень долго, очень тягуче, очень горячо. Наполеон старается не думать ни о чём, кроме того, что крем для лица действительно немного сладкий. Потом они немного проезжаются по кровати и Наполеон прислоняется к спинке — теперь он практически сидит. Он поглаживает скулы Ильи, путается пальцами в русых волосах и думает, что Россия, в общем-то, не самая ужасная страна на свете, раз там встречаются такие красивые богатыри. Илья шепчет ему: — Приготовься, — и входит сразу на всю длину, и это чертовски больно, не смотря на долгую подготовку. Наполеон терпит, сжимая зубы, а через пару секунд становится терпимей и можно снова целоваться, шарить руками по лицам и телам друг друга и стараться дышать очень глубоко, не сбиваясь. У обоих получается не очень. — Ох, Господи, — выдыхает Наполеон, — ох, Господи, ты волшебник, Ильюша. — У тебя почти получилось, Полечка, — отвечает Курякин ему в тон. Они чуть покачиваются вперёд и назад, наращивают темп, это становится всё приятнее. А потом Илья задевает в нём какую-то чувствительную точку и свет меркнет в глазах, потому что это… так пиздецки хорошо! Наполеон вцепляется ему в плечи, оставляя багровые следы. Толкает, наклоняется, и снова оказывается сверху, почти седлая бёдра. Он опускается и поднимается, закидывает голову, громко гортанно стонет, сцепляет свои пальцы с пальцами Ильи. Тот, кажется, просто задыхается — он хрипит, почти не издавая других звуков, зрачки его расширились до каких-то невозможных пределов, как у обдолбанного. — Да, да, да, — бормочет он, — да, да, да, чёрт, да, Соло… —Лучше… лучше называй меня… а-а-ах… по-русски… — почему-то просит Наполеон, и Илья говорит: — Поля… — и кусает его ладонь, толкается особенно сильно, приподнявшись бёдрами, и этого хватает им обоим, чтобы кончить практически одновременно. Этой ночью Илья не возвращается в свой номер.

***

В шесть утра звенит будильник. Наполеон готов разбить его об чей-нибудь череп. Кажется, они уснули, когда небо уже начинало светлеть. Четыре часа, пять часов? В любом случае, спал он ничтожно мало. Илье даже будильник не помешал, он мирно сопит на соседней подушке, свесив ногу с кровати. И выглядит как самое невинное существо на свете. Наполеон собирается потянуться к этому невинному существу и поцеловать в лоб, но спину скручивает так, что он со стоном валится плашмя. Голова болит от недосыпа и алкоголя, тело болит от всего, что с ним вчера вытворяли. Будь проклят Илья Курякин, он же Большевик, он же Красная Угроза! Будь проклят за то, что так спокойно спишь! — Подъём, боец! — орёт Наполеон, и Илья тут же распахивает глаза, подскакивая на постели. Безупречная армейская выучка! — Твою мать, Соло! — сипит он. — Выезжаем, вылетаем, шесть утра, собирайся! — продолжает бодрить его Наполеон. Потом горло начинает саднить, и он успокаивается. Илья пытается потянуться, и его настигает та же участь — он скрючивается от боли и глухо стонет: — Я сейчас умру. — Бывало и хуже, спецагент. — Я-то уже настроился на отпуск… Илья выглядит смешно, растрёпанно и очень сонно, и Наполеон решает преподнести ему последний подарок на сегодня. — Попрактикуемся в изучении русского напоследок? — То есть? — Илья зевает и садится на краю постели. — Вот так и сиди. Он делает Илье отличный минет, особенно если учесть, что это первый минет в его жизни. Илья тоже считает, что всё прекрасно — он зарывается пальцами Наполеону в волосы, жмурится и выстанывает: — Ох, Полечка, как же ты хорош… А Наполеон старательно обводит языком головку, напрягает и расслабляет горло и очень чисто, почти без акцента выговаривает заученное: — Йа льюблью тебья, — что ни говори, признание в любви по-русски звучит очень мелодично. Илья кончает с громким стоном и какое-то время сидит, практически оглушённый, пока «Полечка» вытирается каким-то полотенцем. Потом треплет его по волосам напоследок и встаёт, и именно в этот момент в номере появляется Габи, уже собранная, причёсанная и в высшей степени поражённая. Она округляет глаза и практически в ужасе смотрит на голого Илью и примостившегося у его ног голого Наполеона, потом разворачивается и выходит, не говоря ни слова. Они молчат. Потом Соло очень тихо хихикает. — Господи, — ворчит Илья и поднимает его за руку, — какой позор… — Не дрейфь, Большевик, всё наладится, — утешает его Наполеон. — Давай собираться, а то Габи плюнет на нас и уедет в аэропорт. Илье остаётся только вздохнуть и, подобрав остатки своей одежды, уковылять по балкону к своей комнате и своему чемодану. Наполеон доволен — испанские старушки, которые по утрам в огромных количествах высыпают во внутренний дворик отеля, могут сполна насладиться таким прекрасным видом. Да он и сам в дальнейшем планирует ещё не раз им наслаждаться.