Служу его королевскому Высочеству

      Ториель всегда была для Чары образцом не только любви, нежности и верности семье, но и отваги и мужества. Логично, ведь иначе бы она не стала капитаном королевской гвардии. Девушка искренне восхищается, глядя на то, как она и слезинки не проронила после смерти сына. При них не проронила. Оставаясь в одиночестве, она рыдала, кричала… по-крайней мере Чара была в этом уверена. Но при остальных держалась. Держалась, даря надежду всем остальным, а самое главное — своим родным. И часовая восхищалась ею. Восхищалась, сидя с ней за одним столом, глядя в эти познавшие горе глаза. И в этой ситуации она была бы тварью, если бы не улыбалась ей в ответ. Фальшиво и, наверное, отвратительно, но улыбалась. Ведь если смогла это сделать женщина, потерявшая сына, то Чара не имеет права поступать иначе.       А отец… Чара была очень близка с обоими родителями, но отец был другим, с ним была другая связь, кажется, особая. Он был самым дружелюбным, миролюбивым и искренним монстром из всех, кого ей довелось встретить. Верил, что внутри каждого есть что-то хорошее, все еще верил в людей и любил и уважал каждого своего члена семьи, друга и приятеля, соседа и знакомого… каждого жителя Подземелья. И, наверное, поэтому общаться с ним Чаре было теперь так невыносимо. Монстры не могут седеть, но девушка готова поклясться, что видела, как в его бороде тоскливо блестела седина. И глаза теперь постоянно метались из угла в угол, словно искали что-то… или кого-то. И взгляд вечно виноватых глаз, в которых застыло немое отчаяние, было для Чары подобно удару электрического тока. Хотелось убежать и спрятаться от этого взгляда. И часовая винит себя, что теперь не находит сил к нему зайти хотя бы на чай и пару слов…       Она ненавидела себя, что в самые тяжелые моменты предпочитала от всех прятаться. Так это было с королем Сансом, так это происходит сейчас с семьей. И ведь понимает, как много боли она доставляем им этой своей отчужденностью, но пересилить себя все равно не может. И все-таки она слабая. И всегда такой была, но после смерти братишки появилось впечатление, что ее внутренний стержень окончательно переломился. Теперь она немощная. Теперь и ее глаза бегают из стороны в сторону, ища кого-то. Хоть кого-то. Помощь, подспорье, защитника… твою мать, да просто того, кто будет бессовестно врать ей о том, что все будет хорошо. А не будет! Ничего не будет хорошо. — Мам, мне страшно. — Не бойся, родная. Клянусь, я никому не дам тебя в обиду — от всех защищу! — Мам? Мам… мамочка… — это уже сравнимо разве что тем, когда тебя насквозь проткнули штырем, но ты не чувствуешь боли, потому что все еще находишься в состоянии шока. И только потом думаешь, что лучше бы этот штырь тебя не мучил — проткнул сердце и наповал.       Ей нужна встряска, хоть какая-то. Резкий выброс адреналина в кровь. Потому что это звенящее чувство пустоты внутри убивало ее. Она не помнит, как со всех ног несется в Сноудин… опустевший, но все еще горячо любимый. Пробегает мимо пустых домов. Не помнит, как в один момент свернула, а потом прыжком в воду. И хорошо в память врезается ледяная вода, устрашающая глубина и течение. Нескольких секунд хватает, чтобы придти в себя, а потом он вылезает на берег и кричит. Кричит опустевшему городу, в котором ее точно уже никто не услышит. Кричит, пока не срывает голос, а потом замерзшая и вымотанная падает в снег. На секунду в голове проскальзывает мысль, что можно остаться здесь и просто замерзнуть насмерть. А потом вспоминает, что пообещала королю стоять рядом до последнего. Сдержать слово — большее, на что она в данной ситуации способна, ибо на большее сил уже не находится.       В Хотлэнде жарко, но не покидает ощущение множества ледяных иголок под кожей. Чара тормозит возле дверей отцовой лаборатории и даже сейчас не решается туда зайти. Старику плохо, очень плохо. Кажется, что даже по ту сторону массивной железной двери, она слышит, как тот скулит, свернувшись калачиком, подобно маленькому ребенку. Сердце сжимается, она медленной походкой идет к лифту. Ноги трясутся. И дело совсем не в волнении перед предстоящей встречей. Странно, но впервые в жизни у нее появилось ощущение, что он ее ждет. — Что случилось? — взволнованно и перепугано, однако без этих лишних пафосных сценических спецэффектов, — Чара? — Так забавно, что сейчас ты задаешь этот вопрос, — истеричные нотки проскальзывают, потому что сдерживать себя Чара не может, — человек случился! Смерть близких людей случилась! Страх, ужас, паника и мерзкое чувство безысходности, словно мы… звери в клетке, — а ведь когда-то то же самое сказал первый упавший человек. Не прогадал, тварь. — Тебе нужно согреться и успокоиться, — невероятно привлекательная сосредоточенность во взгляде и действиях почти зачаровывала. Да, теперь девушка позволяла себе отвлекаться на такие мелочи, на столь незначительные, но приятные для себя детали. А когда, если не сейчас? Особенно если завтра уже надо будет идти умирать.       И снова этот проклятый чай. Такой вкусный, успокаивающий. Чара думает, что если выживет, что если все будет хорошо, то будет пить его всегда. Пить рядом с королем и разговаривать о всякой ерунде, смеяться. Если она выживет, то позволит себе наконец-то быть счастливой. Если… — Он все ближе и ближе. И хоть эвакуация идет полным ходом, все равно дела обстоят просто хуже некуда, — это отчет? Или жалоба? Или слова ради слов, чтобы не молчать, чтобы хоть что-то говорить. А король накидывает на девичьи плечи плед и присаживается напротив. И глядит с такой… жалостью, но где-то в голубых огоньках мелькает нежность, забота, переживание и скорбь. Он должен защищать всех жителей Подземелья любой ценой, а ее… а ее в первую очередь. — Ты не передумала о своем решении? — аккуратно интересуется он, надеясь услышать то, что больше всего сейчас хочет, но глядя на нахмурившуюся девушку, понимает, что нет, не услышит, — ты лучшее, что случалось с этим местом. И самое прекрасное, что было в моей жизни. Я понимаю, что сейчас это не совсем уместно говорить, но когда еще говорить, если не сейчас? — Пусть тот скажет сейчас… или замолчит на веки вечные. Кажется, так говорят священники у алтаря? — тихо спршивает Чара, а король в ответ лишь кивает головой. — Знаешь, а у меня ведь был брат. Мы всегда были друг другу поддержкой и опорой, но однажды мы поругались… и он ушел. И я безумно сожалею, что так и не нашел в себе сил извиниться. А уже, по всей вероятности, поздно. И хоть я и пытался себя убедить в том, что все в порядке, что мы можем существовать по отдельности — я все равно ощущал дикую тоску. Но она проходила каждый раз, когда рядом появлялась ты, Чара. — Я?       И эти слова эхом разносились в ее подсознании до самого конца. И шла умирать она, думая о том, что она стала чьим-то счастьем. Неужели так бывает? И сердце предательски быстро билось, отчего хотелось со всей силы дать себе пощечину и вернуться в реальность. Кому-то она нужна, кто-то ее любит. Семья не в счет… семья любит, безусловно любит очень сильно и крепко, но она не умеют любить так… такую любовь должен дарить кто-то другой. Чужой, который становится родным только потом.       Ненавистный коридор. И сейчас ноги уже не тряслись от страха, сердце бешено не колотилось. Словно… словно Чара смирилась. Приняла действительность и готова все делать так, как надо. Это неизбежно. Увы, но жизнь так устроена — смерть приходит тогда, когда ты вдруг осознаешь, что жизнь прекрасна и что у тебя все еще впереди. Что тут еще сказать? Эти двое те еще юмористы...       А ведь Чара до последнего хотела по-хорошему. Каждый раз, убивая настоящее чудовище, она умоляла его не возвращаться. Но он снова и снова возрождался. И все начиналось по новой. И страшно стало, когда Чара поняла, что уже начинает выдыхаться. Дыхание сбивается и даже в глазах начинает как будто темнеть, а маленькая тварь с опасно острым ножом все ближе и ближе… Удар...       Это не так больно, разве что жжет немного, да кровь неприятно стягивала и раздражала кожу. Ноги подкашивались. Ну и что? Это совсем не так страшно, разве что немного досадно. Она вдруг вспоминает о недочитанной книге, что лежала сейчас на ее прикроватной тумбочке. Интересно, а чем там все закончилось? — Ничего… сейчас сяду, немного отдохну. Посплю, а завтра проснусь и все это окажется одним безумным сном, — со слишком спокойной улыбкой произносит девушка, стараясь не заплакать, — а это… это заживет. Просто царапинка. — Идиотка, ты что творишь?! Я бы тебя не тронул. Ты же человек, а не монстр! Я был готов договориться, выбраться отсюда вдвоем. И ведь в итоге я все равно победил! Ответь, для чего? Для чего все это? Мне интересно, — наконец-то эта мразь хоть что-то говорит. Чара не слишком хочет слышать сейчас эти гнусные речи… но в удовольствии высказаться напоследок отказать себе не может. — Для чего? Хах, тупой ты ублюдок. Я служу его королевскому высочеству, — дышит уже тяжело и присаживается на перепачканный кровью пол, а потом так отчаянно и даже безумно глядит на человека, — исполняю долг перед родиной, перед королем и перед всеми погибшими от твоей руки друзьями и родными. — Ты чокнутая, — человек хмурится, хотя совсем недавно он злорадно улыбался. Не такой реакции от побежденной он желал. Это раздражало, — ты хоть понимаешь, что умираешь? — Все там будем… — Чара прикрывает глаза, и ей кажется, что она слышит писклявый голосок Азриеля, что зовет ее обниматься, — кроме тебя… ты будешь гореть в Аду, тварь.       Все будет хорошо. Завтра она проснется в своей кровати. Братишка опять будет ворчать, что Чара не на посту, а снова бездельничает. А потом она пойдет к королю на чай. И совсем неважно, что с минуты на минуту тот сам окажется сраженным чудовищем с поверхности. Просто хочется спать, а пол в коридоре предательски холодный и жесткий. Сейчас бы газировки апельсиновой, которой так много у папы в лаборатории.       Умирать последним совсем не страшно. От мысли, что все уже там, становится даже как-то умиротворенно на душе. Он думает, что завтра утром проснется, а на улице будет прекрасная погода. Прогулки, чаепития и гора прочитанных книг. Он помирится с братом и обязательно познакомит его со своей отважной часовой. И все будет хорошо. А сейчас просто надо немного поспать и набраться сил. Впереди ведь еще целая жизнь.       И вот он ответ на извечный вопрос — что хуже: умереть или быть тем, кто выжил? А чтобы выбрал ты, мой дорогой читатель?