Приговор

Иллуми сидит на крыше небоскрёба, внутри у него пустота и тень какой-то глубокой эмоции, которую он никогда не называет. Небо безупречно серое, тяжёлые тучи повисли, словно только для того, чтобы он мог увидеть их во всей красе. Бледная кривая молнии иногда прорывается сквозь серость и падает куда-то вниз, Иллуми не заботит, кого убьёт этой вспышкой, его мало когда волновали такие вещи, но теперь, когда мир так изменился — ему вообще нет никакого дела. Он сидит на высоте, почти касаясь тёмного облака, и в нём нет ни грамма страха, ни грамма даже волнения. Ему хорошо наверху, он скучает по дому. Дверь издаёт скрипучий звук, который тонет в шумном раскате после молнии, но Иллуми всё равно бросает взгляд за спину. Вероятность того, что здесь появятся неугодные инфицированные, очень низка, и всё-таки нужно быть настороже. Никаких нежелательных объектов, субъектов и живых, одушевлённых материй, только его суженый. Хисока, кто же ещё, скользит на крышу и идёт по мокрой поверхности, отстукивая и раскидывая брызги. Ничто, включая глобальный кризис и угрозу обернуться в зомби, не заставит Хисоку снять его каблуки и вести себя не раскованно, словно так всё и должно быть. Иллуми не признавался раньше, но это та черта Хисоки, которую он оценил ещё при первой их встрече, и до сих пор питает к ней нежность. В новом мире, похожем, в принципе, на повседневность Иллуми и до заражения, в тихом мире, где люди скрываются и обороняются из укрытий, Хисока — чистая радость. Его каблуки — чистая радость. Иллуми любит этот звук шагов, и ему приятно его слышать. Это маленький, редкий кусочек счастья, который остался среди туч, разложения и бешеных трупов, поднятых зовом крови. Они сидят вдвоём, свесив ноги в бездну полупустого города, молнии мелькают то справа, то слева, звук грома заполняет всё вокруг в те несколько секунд, что слышится. Дождь смывает всё лишнее и очищает. Дождь — что-то такое естественное, лучше и приятнее джакузи и ванн в дорогих отелях, лучше, чем искупаться в ледяном озере. Дождь льёт всем одинаково, и не нужно быть достойным, не нужно заслуживать, чтобы он омыл твоё тело и волосы, и смыл всю грязь, что ты успел сделать своими руками, все твои грехи. Одежда неприятно липнет к телу, из-за ветра становится холодно, Иллуми с трудом чувствует свои пальцы, и в обычное время это значило бы немедленно прекратить и вернуться в те условия, в которых его безупречные орудия убийства работают на высшем уровне, но не сейчас. Сейчас Хисока не спрашивает, когда кладёт руку Иллуми на плечи, прижимая к себе. Он по-прежнему может полететь вниз, если сделает что-то не так, но за последние месяцы он ни разу не делал ничего «не так». Хисока был идеальным партнёром, лучшим, о чём Иллуми когда-либо мог просить. Хисока обнимает Иллуми, и Иллуми поддаётся объятию, он кладёт голову Хисоке на плечо, он закрывает глаза. Если они оба полетят вниз — это будет не страшно. По какой-то нелепой причине Иллуми стал доверять Хисоке, потому что ему больше нечего терять. Честь и достоинство умерли вместе с отцом, и Дьявол знает, что Иллуми хотел забрать у матери привилегию лишить его жизни. Иллуми готовился к этому всю свою жизнь, и в нужный момент не смог применить навыки, которым его так старательно обучали. Иллуми не смог отвоевать себе право лидерства — что за позор. И его братья бродят по миру, не нуждаясь в его защите, — ещё хуже. Иллуми кладёт руку Хисоке на бедро и сжимает. Не так сильно, чтобы остались следы, но так сильно, чтобы Хисока почувствовал это, чтобы это было пикантно. Хисока издаёт лёгкий звук с одной из его игривых ноток, какой-то новой игривой ноткой, и он целует Иллуми в макушку, в его спутанные мокрые волосы. Кто знает, почему Иллуми это трогает и заводит? Он поднимает голову, чтобы впиться в губы Хисоки своими губами и, конечно, укусить эти губы и, может, даже язык, и напиться его крови, как будто бы это единственная еда, которая нужна ему во время пандемии. Не то, чтобы раньше он ел больше или качественнее — он мог выжить неделю на яблоке и не потерять в качестве и функциональности, но раньше это было прихотью, а теперь почти необходимостью. Деталь бросается в глаза не сразу, но делает понятным всё, что Иллуми не хочет знать. Лицо Хисоки без грима, и оно прекрасно. Едва заметные морщинки, изгиб глаз, изгиб улыбки, естественная форма бровей, а под глазами — пятна характерного жёлтого цвета. Глаза у Хисоки тоже жёлтые, похожи на волшебный жидкий янтарь, случайно застывший в человеческом теле, не может быть, чтобы природа дала человеку такие красивые глаза. Хисока смотрит на Иллуми с таким выражением, которого раньше Иллуми не видел. Что-то, похожее на печаль, что-то, похожее на извинение. Впервые за много лет Иллуми чувствует, как слёзы собираются в глазах, и горло сжимает от напряжения. Иллуми выдыхает. Он оглаживает лицо Хисоки с нежностью, и Хисока не сопротивляется, когда вместо мягкой подушечки пальца его шеи касается кончик иглы. Он улыбается, когда Иллуми вводит иглу, как жало, и застывает с таким лицом, когда она достигает нервных центров. Вопреки ожиданиям Иллуми не скидывает тело Хисоки вниз. Он держит его рядом, пока оно ещё тёплое и помогает справиться с болью, пока рука Хисоки ещё лежит на плечах Иллуми, хотя кисть нелепо свисает на его грудь. Теперь голова Хисоки лежит у Иллуми на плече, он поддерживает её своей головой, он поддерживает тело Хисоки рядом, боясь и не желая его отпустить. Это так похоже на всю жизнь Иллуми, он просто не готов к такому. Он убийца, ему не должно быть знакомо чувство потери, но потерять семью было тяжело, потерять дом было тяжело, потерять честь было тяжело, а потерять Хисоку, его единственную честную любовь — почти невыносимо. Иллуми ещё не осознаёт, но думает об этом: ему уже не придётся услышать бодрый стук каблуков по дождливой крыше или пыльной улице. Не придётся взглянуть на лицо, полное тайн и веселья, не придётся слушать равно уместные и неуместные шутки, спасающие Иллуми от полного и всепоглощающего отчаяния. Иллуми сидит на крыше в грозу с мёртвым телом Хисоки рядом, и единственная мысль, которая заставляет его оставаться там, а не отправиться к паукам, последним знакомым, с которыми он мог бы восстановить связь, к Каллуто, — это простое, почти тупое понимание того, что, если Хисока был заражён, есть вероятность, что Иллуми тоже заразился. Если не раньше, то теперь, пока он набирается смелости скинуть тело Хисоки, как пустой бесполезный мешок, вниз, к дюжине других разлагающихся трупов. Может, Иллуми стоит сжечь тело Хисоки, как это сделали с отцом, но глупое желание повидаться с ним ещё раз, пусть на секундочку, пусть он будет выглядеть иначе, не будет собой, не будет живым, не будет улыбаться и, скорее всего, даже не будет в каблуках; если они смогут встретиться ещё раз, Иллуми убьёт его снова. Иллуми уходит с телом Хисоки на своих плечах и оставляет его внутри, на выходе на крышу. Не лучшее место для заражённого трупа, и сколько новых смертей он принесёт миру, если останется максимально невредим (как того хочет Иллуми), но Иллуми плевать на такие детали. Он вновь стал чудовищно одинок, пустота затянула ниточки напряжения внутри, и Иллуми заставляет себя отключить все мысли и эмоции, это отработанный механизм, который помогал ему выжить и следовать целям бесчисленное количество раз. Единственное, что волнует Иллуми в текущий момент, единственное, ради чего он уходит в дождь, а не вонзает иглу и себе в висок, — ожидание новой встречи со своим возлюбленным.