Ласковый Ветерок Океана Полыни

Ночь опустилась на Башню Золотого карпа тихо и незаметно. Совет завершился далеко за полночь — долгие споры о новых границах орденов, о признании И Сяосюэ Сун, о загадочном спутнике главы Лань, который танцевал с завязанными глазами среди тридцати барабанов. Гости разошлись по покоям, слуги погасили светильники в коридорах, и только ветер с гор шевелил шёлковые занавеси в открытых окнах, принося с собой запах цветущих пионов и далёкий перезвон колокольчиков. В покоях, отведённых Ханьгуан-Цзюню и Старейшине Илина, горела всего одна свеча. Она стояла на низком столике у окна, и её дрожащий огонёк отбрасывал на стены длинные, колышущиеся тени. Лань Ванцзи сидел за гуцинем, выпрямив спину, и его длинные пальцы скользили по струнам с отточенной точностью. Он играл ту самую мелодию — «Очищение сердца», — которую когда-то впервые исполнил для Вэй Ина в пещере Холодных источников, а потом играл каждую ночь здесь, в Башне Кои, когда Вэй Ину становилось тяжело дышать, когда спина болела от тяжести их будущих детей, когда малыши внутри него никак не хотели успокаиваться и принимались толкаться. Сегодня Вэй Ин молчал. Ни одной жалобы. Ни одного капризного «Лань Чжань, у меня спина!» или «Лань Чжань, они опять пинаются!». Он лежал на кровати, за пологом, и оттуда не доносилось ни звука. И это молчание было хуже любых жалоб. Оно царапало нервы, заставляло пальцы сбиваться с ритма. Ванцзи знал это молчание. Оно означало, что Вэй Ин что-то задумал. — Лань Чжань. Голос прозвучал тихо, но Ванцзи услышал его сразу — среди шума ветра, среди звона цикад за окном, среди отзвуков собственной мелодии. Он не обернулся. Доиграл фразу до конца, как того требовали правила — старые, въевшиеся в кровь, — и только тогда позволил себе повернуть голову. И замер. Вэй Ин лежал на кровати, раскинувшись на смятых шёлковых простынях. Полностью обнажённый. Свет одинокой свечи скользил по его разгорячённой коже, золотил округлый, туго натянутый живот, блестел на влажных от пота ключицах и на припухших, искушённых губах. Одна рука была небрежно закинута за голову, и пальцы рассеянно перебирали разметавшиеся по подушке волосы — чёрный шёлк на белом шёлке. Другая рука лежала на животе, медленно поглаживая натянутую кожу широкими, успокаивающими кругами — а затем скользнула ниже. Туда, где между разведённых бёдер уже приподнялась возбуждённая плоть. Влажная, блестящая в свете свечи, прижатая к низу живота. — Лань Чжань, — повторил Вэй Ин, и его голос был низким, тягучим, как мёд, как тёмное вино, как что-то, от чего у Ванцзи всегда перехватывало дыхание. Он обхватил себя пальцами — медленно, не сводя с мужа потемневших глаз, — и провёл вверх. Большой палец огладил головку, размазывая выступившую влагу, и Вэй Ин прикусил губу, сдерживая стон. — Хватит играть. Ты играешь уже целый час. Я считал. Иди ко мне. Ванцзи не двигался. Он смотрел. Его пальцы застыли над струнами в воздухе, забыв о гуцине. Он смотрел, как Вэй Ин ласкает себя — медленно, дразняще, с той самой ленивой грацией, от которой у него всегда темнело в глазах. Ладонь скользила вверх и вниз, пальцы сжимались и разжимались, и каждый раз, когда большой палец касался головки, Вэй Ин тихо, почти неслышно вздыхал, и его ресницы дрогали. Горло Ванцзи пересохло. В паху стало горячо и тесно. Пальцы сжались в кулаки на коленях. — Вэй Ин. — Его голос прозвучал ниже обычного, с той самой хрипотцой, которая выдавала его с головой. — Тебе нужно отдыхать. — Мне нужно, чтобы мой муж перестал играть колыбельные и наконец прикоснулся ко мне. — Вэй Ин провёл языком по пересохшим губам — медленно, влажно, оставляя их блестящими. — Совет был долгим. Я устал ждать. Я устал смотреть на тебя и не иметь возможности дотронуться. Знаешь, каково это — лежать здесь и смотреть, как ты играешь? Твои пальцы… — он снова сжал себя, и на этот раз стон сорвался с губ — тихий, протяжный, — твои пальцы должны быть не на струнах. Они должны быть на мне. Он выгнулся на постели, разводя бёдра шире, и его рука задвигалась быстрее. Глаза потемнели. Ресницы дрогнули. Из груди вырвался ещё один стон — громче, отчаяннее. Ванцзи встал. Гуцинь был отложен в сторону — бережно, но быстрее, чем когда-либо в жизни. Он пересёк комнату в три размашистых шага, и половицы скрипнули под его тяжестью. У края кровати он остановился, глядя сверху вниз на обнажённого, распластанного перед ним мужа, и в его золотистых глазах горел тот самый огонь, который он так долго сдерживал. — Ты играешь с огнём, — произнёс он тихо. Голос был низким, глубоким, и в нём вибрировала едва сдерживаемая страсть. Вэй Ин улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Ванцзи много лет назад перевернулось сердце. Обнажил зубы, блеснул глазами и потянулся к нему всем телом, насколько позволял тяжёлый живот. — Я всегда играю с огнём, Лань Чжань. Разве не за это ты меня полюбил? Ванцзи поймал его запястья — оба, одним движением, — и прижал к подушке над головой. Наклонился. Их лица разделяло не больше цуня, и он чувствовал горячее дыхание Вэй Ина на своих губах, видел, как расширяются его зрачки, как приоткрываются губы в безмолвном приглашении. — Не только за это, — прошептал он. И поцеловал. Это был не нежный, осторожный поцелуй. Это был поцелуй-требование, поцелуй-жажда. Ванцзи впился в его губы с силой, которая заставила Вэй Ина всхлипнуть и податься навстречу, приоткрывая рот, впуская его язык. Их дыхание смешалось — горячее, рваное, — и Ванцзи целовал его долго, глубоко, пока губы Вэй Ина не покраснели, пока он не начал поскуливать в поцелуй, вскидывая бёдра в тщетной попытке получить хоть какое-то трение. Его пальцы, всё ещё прижатые к подушке, судорожно сжимались и разжимались. Когда Ванцзи наконец отстранился, Вэй Ин застонал от потери. — Лань Чжань… — его голос сорвался на хрип. — Не останавливайся… пожалуйста… Ванцзи выпрямился. Его дыхание было таким же рваным, как у Вэй Ина, но движения оставались точными, выверенными. Он начал раздеваться — не сводя глаз с мужа. Верхнее ханьфу — белое, с вышитыми облаками — упало на пол мягкой грудой. Пояс с нефритовой пряжкой лёг следом, звякнув о деревянные половицы. Нижняя рубаха скользнула с плеч, открывая сильное тело — широкие плечи, рельефную грудь, узкие бёдра. Вэй Ин смотрел, закусив губу, и его глаза жадно скользили по каждому обнажающемуся цуню кожи. Когда последняя деталь одежды упала на пол, и Ванцзи остался обнажённым, Вэй Ин снова потянулся к нему — но муж остановил его, мягко, но непреклонно. — Нет, — произнёс он. Его рука поднялась ко лбу и сняла налобную ленту. Белый шёлк с вышитыми облаками скользнул в ладонях, и Вэй Ин замер, глядя на эту ленту с тем особым выражением, которое появлялось у него каждый раз, когда Ванцзи делал это. Лента главы клана Лань. Священная. Запретная для чужих прикосновений. И Ванцзи снимал её только для него. — Ты будешь послушным, — сказал Ванцзи, и это был не вопрос. Вэй Ин облизнул пересохшие губы и медленно, не отводя взгляда от золотистых глаз мужа, вытянул руки над головой, скрещивая запястья. — Свяжи меня, — прошептал он. — Я хочу чувствовать тебя везде. Ванцзи обвязал его запястья лентой — крепко, но не туго. Он знал, как легко сейчас отекают руки Вэй Ина, знал, как быстро немеют пальцы. Шёлк лёг плотным, но бережным узлом. Свободный конец он привязал к резному изголовью кровати — туда, где деревянные пионы переплетались с драконами. Вэй Ин потянул путы, пробуя их на прочность, и улыбнулся. — Вот так. Теперь я весь твой. Ванцзи не ответил. Он склонился над ним и начал целовать. Не как раньше — не глубоко и властно, а медленно, тщательно, покрывая поцелуями каждый цунь открытой кожи. Он начал со лба — прижался губами к горячей коже, чувствуя, как бьётся жилка под тонкой кожей. Затем веки — сначала правое, потом левое. Он чувствовал, как дрожат ресницы Вэй Ина под его губами, как тот задерживает дыхание, как пальцы сжимают шёлковые путы. Кончик носа. Скулы — острые, прекрасные. Подбородок. Ямочка под нижней губой — в этом месте Вэй Ин всегда вздрагивал, и сейчас он вздрогнул тоже, издав тихий, почти жалобный звук. — Лань Чжань… — прошептал он. — Не дразни… Ванцзи спустился ниже. К шее. Туда, где под бледной кожей бешено бился пульс. Он прижался губами к этому месту и замер, чувствуя, как кровь толкается под его губами, как Вэй Ин сглатывает, как его кадык дёргается. Затем провёл языком — медленно, от ключицы до самого уха, — и Вэй Ин застонал, запрокидывая голову, открывая горло. — Лань Чжань!.. Он поцеловал его в кадык. В ложбинку под ним. В ямочку между ключицами, где собирались капельки пота. Его губы скользили по коже, оставляя влажные следы, которые быстро остывали на разгорячённом теле, заставляя Вэй Ина дрожать. Руки Ванцзи тем временем гладили его плечи, руки, предплечья — спускаясь всё ниже, до тех мест, где налобная лента обвивала запястья. Он коснулся шёлка губами и поцеловал его. Поцеловал ленту. Поцеловал запястья — сначала правое, потом левое, — чувствуя, как пульс Вэй Ина бьётся под его губами. — Лань Чжань… — голос Вэй Ина сорвался на всхлип. Его глаза блестели от подступающих слёз. — Пожалуйста… я больше не могу ждать… Ванцзи поднял голову. Их взгляды встретились. Вэй Ин смотрел на него снизу вверх — глаза влажные, губы припухшие от поцелуев, на щеках лихорадочный румянец. Его волосы разметались по подушке чёрным шёлком, перепутанные, влажные от пота. Связанные руки дрожали. Он был прекрасен — такой открытый, такой беззащитный, такой его. И Ванцзи на мгновение замер, просто глядя на него, впитывая этот образ — образ человека, ради которого он был готов нарушить любые правила. Затем он снова склонился к его груди. За месяцы беременности она изменилась. Набухла, стала тяжелее, чувствительнее. Тёмные ореолы сосков потемнели ещё сильнее, а сами соски стали крупнее и отзывались на малейшее прикосновение. Вэй Ин жаловался, что даже ткань одежды причиняет боль, что он не может лежать на животе, что всё тело стало чужим и неудобным. Но сейчас Ванцзи видел, как Вэй Ин выгибается навстречу его губам, как его пальцы сжимают путы, как из горла вырываются тихие, жадные стоны. Никакой боли. Только наслаждение. Он прижался губами к тёмному ореолу. Вэй Ин охнул, и его бёдра взметнулись вверх, но Ванцзи прижал их к постели ладонью. Он обвёл сосок языком — медленно, по кругу, едва касаясь самой вершинки, — и Вэй Ин забился под ним, вскидывая голову. — Лань Чжань!.. — его голос сорвался на крик. Ванцзи сомкнул губы вокруг соска и втянул его. Нежно, но настойчиво. Его язык ласкал напрягшуюся вершинку, описывая круги, посасывая, пока сосок не стал твёрдым, как нефритовая бусина. Одновременно его пальцы нашли второй сосок и осторожно сжали его — сначала легко, потом чуть сильнее, — и Вэй Ин закричал. Громко, срывая голос, выгибаясь дугой, и от этого звука у Ванцзи потемнело в глазах. Его собственная плоть пульсировала от желания, но он не позволял себе торопиться. Он перешёл ко второй груди. Те же движения — язык, губы, лёгкие прикосновения зубов. Он посасывал, обводил, прикусывал — осторожно, едва ощутимо, — и Вэй Ин всхлипывал под ним, метался, разводил бёдра шире, пытаясь прижаться к его животу, получить хоть какое-то трение. — Пожалуйста… — шептал он. — Лань Чжань, пожалуйста… я больше не могу… я… я… Ванцзи оторвался от его груди. По его подбородку скользнула капелька молока — грудь Вэй Ина уже начала готовиться к кормлению, и от стимуляции выделялось несколько капель. Ванцзи слизнул их, не сводя глаз с лица мужа. Вэй Ин смотрел на него расширенными глазами, и в этих глазах плескалось столько желания, что Ванцзи почувствовал, как его самообладание даёт трещину. Он спустился ниже. Его губы прошлись по рёбрам Вэй Ина — осторожно, потому что они стали более выступающими из-за беременности, — затем по округлому животу. Здесь он замедлился. Он целовал натянутую кожу медленно, благоговейно, чувствуя, как внутри толкаются их дети. Маленькие пяточки и локотки упирались в его губы изнутри, и Ванцзи замер, прижавшись щекой к животу. Закрыл глаза. Вдохнул запах Вэй Ина — сандал, лотос, что-то неуловимо своё, родное. — Я люблю тебя, — произнёс он едва слышно. — Всех вас. Вэй Ин всхлипнул. Слёзы — не от боли, не от печали, а от переполнявшего его чувства — потекли по его щекам, скатываясь в волосы. — Лань Чжань… — его голос дрожал. — Иди сюда… поцелуй меня… Ванцзи поднялся и поцеловал его — на этот раз нежно, почти целомудренно, стирая губами солёные дорожки с его щёк. Затем снова спустился ниже. Он поцеловал живот в последний раз и устроился между разведённых бёдер Вэй Ина. Здесь он на мгновение замер, просто глядя. Возбуждение Вэй Ина было твёрдым, прижатым к низу живота, истекающим влагой. Ниже — горячее, ждущее, уже блестящее от смазки. Ванцзи протянул руку к тумбочке и взял пузырёк с маслом. Вылил немного на пальцы, растёр, согревая. Первый палец вошёл легко. Тело Вэй Ина знало его. Помнило. Раскрывалось навстречу с готовностью, которая приходит только после многих ночей, проведённых вместе. Ванцзи двигался медленно, давая привыкнуть, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальца — горячие, бархатистые. Он ввёл второй палец, и Вэй Ин застонал, запрокидывая голову. — Да… — выдохнул он. — Лань Чжань, да… ещё… Ванцзи развёл пальцы внутри него, растягивая, подготавливая — хотя подготовка была почти не нужна, тело Вэй Ина было готово принять его в любой момент. Но Ванцзи не торопился. Его большой палец нажимал на промежность, а указательный и средний массировали ту самую точку — бугорок нервов, который заставлял Вэй Ина кричать в голос. Он надавил — осторожно, но точно, — и Вэй Ин выгнулся дугой, насколько позволяли связанные руки. — Там! — вскрикнул он. — Лань Чжань, там… ещё… пожалуйста, не останавливайся… Ванцзи продолжал массировать простату, не отрывая взгляда от лица мужа. Он видел, как Вэй Ин теряет себя. Как его глаза закатываются. Как рот приоткрывается в беззвучном крике. Как пальцы судорожно сжимают шёлковые путы. Как по вискам стекают капли пота. Его собственная плоть ныла, требовала внимания, но он игнорировал её. Он хотел, чтобы Вэй Ин получил всё. Он склонился и обхватил губами его возбуждённую плоть. Вэй Ин закричал. Громко, срывая голос, так, что наверняка было слышно в соседних покоях. Его бёдра взметнулись вверх, но Ванцзи прижал их к постели свободной рукой, удерживая на месте, не позволяя двигаться. Он брал его глубоко — насколько мог, — обводя языком головку, посасывая, чувствуя на языке знакомый солоноватый вкус. Пальцы внутри продолжали ритмично входить и выходить, массируя простату в такт движениям губ, и каждое прикосновение к этой точке заставляло Вэй Ина всхлипывать громче. — Лань Чжань… — Вэй Ин плакал, не скрываясь. Слёзы текли по его щекам, голос срывался на хрип. — Я сейчас… я не могу… я слишком… Лань Чжань, я… Ванцзи усилил напор. Он ввёл пальцы глубже, прижался языком к уздечке, втянул головку — и Вэй Ин кончил. Громкий, сорванный крик разнёсся по покоям. Его семя излилось в рот Ванцзи — горячее, густое, — и он проглотил всё до последней капли, не отрываясь, пока Вэй Ин бился в судорогах оргазма. Его пальцы внутри продолжали мягко массировать, продлевая наслаждение, пока тело Вэй Ина не обмякло на простынях, обессиленное, дрожащее. Только тогда Ванцзи отстранился. Вытер губы тыльной стороной ладони и поднял голову. Вэй Ин смотрел на него — всё ещё связанный, раскрасневшийся, с мокрыми дорожками на щеках. Его грудь вздымалась и опускалась в рваном ритме. Глаза блестели. Губы припухли. Он был самым прекрасным зрелищем, которое Ванцзи когда-либо видел. — Лань Чжань… — прошептал он, всё ещё не в силах отдышаться. — А ты… ты не… Ванцзи покачал головой. Вместо ответа он перевернул Вэй Ина на бок — осторожно, помня о его животе, поддерживая под поясницу. Устроился позади него, прижимаясь грудью к его спине. Приподнял бедро Вэй Ина и скользнул своей плотью между его сжатых бёдер. — Так, — произнёс он тихо, и в этом единственном слове было больше нежности, чем в целой поэме. Вэй Ин понял. Он сжал бёдра плотнее, чувствуя, как горячая, твёрдая плоть мужа скользит между ними, и улыбнулся — устало, счастливо. — Мой заботливый Лань Чжань… всегда думаешь обо мне… Ванцзи не ответил. Он начал двигаться. Его плоть скользила между бёдер Вэй Ина — влажная от масла, от пота, от всего, что они делали до этого, — и каждый толчок проходил в опасной близости от входа, иногда задевая его головкой. Вэй Ин всхлипывал, чувствуя это давление, эту близость, эту невозможность получить больше. Он хотел, чтобы Ванцзи был внутри него — по-настоящему, до конца, заполнил его целиком, — но знал: нельзя. Врачи предупредили. Последний срок. Любое глубокое проникновение может спровоцировать схватки. И Ванцзи — его несгибаемый, его правильный, его невыносимо благородный Ванцзи — скорее отрубил бы себе руку, чем рискнул. И это «нельзя», эта его чёртова забота, это его чёртово благородство — только распаляли Вэй Ина сильнее. — Лань Чжань… — его голос срывался на каждом толчке. — Ты… ты чувствуешь?.. Ванцзи чувствовал. Горячее, тесное пространство между бёдер Вэй Ина сжималось вокруг его плоти с каждым движением. Масло смешивалось с потом, делая скольжение гладким и влажным. Он обхватил Вэй Ина рукой, лаская его снова — не чтобы довести до разрядки, а просто чтобы тот чувствовал его везде, чтобы не было ни цуня кожи, к которому он не прикоснулся. Он ускорился. Дыхание стало рваным, движения — резкими, глубокими. Бёдра впечатывались в ягодицы Вэй Ина с размеренностью, которая заставляла кровать скрипеть. Вэй Ин стонал под ним, сжимая бёдра всё плотнее, и Ванцзи чувствовал, как его мышцы напрягаются, как всё тело выгибается навстречу. От этих звуков — тихих, хриплых, полных наслаждения — у него темнело в глазах. Он был близко. Так близко. — Вэй Ин, — выдохнул он в затылок мужа, и это было единственное предупреждение, которое он мог дать. Вэй Ин повернул голову насколько мог, через плечо, и их взгляды встретились. — Давай, — прошептал он, и его голос был полон любви. — Кончи для меня, Лань Чжань. Я хочу чувствовать это. Ванцзи сделал несколько последних, резких толчков и кончил с тихим, сдавленным стоном. Его семя излилось на бёдра и живот Вэй Ина, на его собственные пальцы, всё ещё сжимавшие плоть мужа, смешиваясь с маслом и потом. Он рухнул на постель позади Вэй Ина, тяжело дыша, и прижался лбом к его затылку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Несколько мгновений в комнате слышалось только их дыхание. Рваное, громкое, постепенно выравнивающееся. Потом Ванцзи пошевелился. Первым делом — лента. Он развязал узел, осторожно освободил запястья Вэй Ина, внимательно осмотрел их, проверяя, не осталось ли следов. Кожа была чуть розовой, но не повреждённой. Ванцзи поднёс запястья к губам и поцеловал каждое — сначала правое, потом левое. Поцеловал место, где только что был шёлк. Поцеловал ладони. Поцеловал кончики пальцев. Вэй Ин, освобождённый от пут, тут же повернулся — насколько позволял живот, — и прижался к мужу всем телом. Его руки обвили шею Ванцзи, притягивая ближе. Одна ладонь легла на щёку, заставляя поднять голову. Их взгляды встретились — серебристый с золотистым. — Ты, — прошептал Вэй Ин, и в его голосе была вся любовь мира, всё, что он чувствовал за эти долгие годы разлуки и близости, — самый лучший муж, которого только можно пожелать. Знаешь это? Ванцзи ничего не ответил. Слова были не нужны. Он только прижался губами к его лбу — долгий, нежный поцелуй, — и закрыл глаза. Его рука легла на живот Вэй Ина, туда, где под тёплой кожей затихали, успокаиваясь после их близости, двое их детей. Вэй Ин улыбнулся и положил голову на его плечо, устраиваясь поудобнее. Его дыхание постепенно выравнивалось. Одна рука легла поверх руки Ванцзи на животе, переплетая их пальцы. Другая гладила его по спине — медленно, успокаивающе. — Знаешь, — прошептал он в темноту, — когда я был мёртв… ну, ты понимаешь, о чём я… я никогда не думал, что у меня будет всё это. Ты. Дети. Семья. Я думал, что это не для меня. Что я не заслуживаю. — Вэй Ин. — Нет, послушай. — Его голос стал тише, но твёрже. — Я правда так думал. А теперь… теперь у меня есть ты. И у нас будут дети. Двое. И я боюсь, Лань Чжань. Боюсь, что я не справлюсь. Что я буду плохим отцом. Что я… Ванцзи приложил палец к его губам, заставляя замолчать. — Ты будешь прекрасным отцом, — произнёс он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Ты уже прекрасный муж. Вэй Ин моргнул, и на его глазах снова заблестели слёзы. Но он улыбался — широко, открыто, той самой улыбкой, которая когда-то осветила тёмные закоулки Гусу Лань. — Лань Чжань… — он уткнулся носом в его плечо. — Ты невозможный человек. Как ты можешь говорить такие вещи с каменным лицом? — Это правда. — Знаю, поэтому и плачу, дурак. — Вэй Ин тихо рассмеялся и поцеловал его в плечо. — Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня. Иногда я просыпаюсь ночью и проверяю, дышишь ли ты. Потому что боюсь, что всё это — сон. Что я проснусь, и тебя не будет рядом. Ванцзи прижал его крепче. Так крепко, что между их телами не осталось и цуня. Его губы коснулись уха Вэй Ина. — Это не сон, — сказал он тихо. — И я никуда не уйду. Никогда. Вэй Ин всхлипнул и зарылся лицом в его шею. Свеча на столике догорела и погасла с тихим шипением, оставив их в полной темноте. Но тьма не пугала их. В ней не было места страху — только теплу их тел, только размеренному дыханию, только двум сердцам, бьющимся в унисон.

***

Утро в Башне Золотого карпа выдалось на удивление тихим и безветренным. После вчерашнего совета, после всех потрясений и разоблачений, после долгих ночных разговоров и не менее долгих ночных… примирений — дворец словно выдохнул. Солнце заливало галереи мягким золотом, играло бликами на воде прудов, где сонно шевелили плавниками карпы, и золотило черепицу крыш. В воздухе пахло пионами и свежей листвой. Мэн Яо и Цзинь Лин прогуливались по восточной галерее. Юный глава клана Цзинь, одетый в церемониальное ханьфу с вышивкой цвета золотого песка, пытался держать спину прямо и сохранять выражение лица, достойное его высокого положения. Но в присутствии младшего дяди эта броня — точно так же, как когда-то в детстве, — неизменно давала трещину. — …и тогда Цзынъи заявил, что это я во всём виноват! — возмущался он, размахивая руками с таким пылом, что рукава его ханьфу взлетали, словно флаги на ветру. — Дядя, ну скажи, разве я не прав? Я просто зашёл проверить, почему они с А-Юанем заперлись в тренировочном зале на целых два часа! Откуда мне было знать, что у них там… Он осёкся на полуслове, осознав, что собирался сказать, и его щёки моментально залились краской. — …в общем, неважно, — буркнул он, скрещивая руки на груди и пряча лицо в воротник. Мэн Яо тихо рассмеялся — переливчато, мелодично, прикрывая рот рукавом. Его шаг был лёгким и почти неслышным, многолетняя привычка передвигаться бесшумно никуда не делась. Солнечный свет путался в его распущенных волосах, и со стороны могло показаться, что это вовсе не бывший Верховный заклинатель, а юный наследник какого-нибудь клана вышел на утренний променад. — А-Лин, ты слишком много беспокоишься о чужих делах, — произнёс он наконец, и в его голосе звучала искренняя, тёплая привязанность. — Твои супруги — взрослые люди. Уверен, они сами разберутся. Оставь их в покое. Поверь моему опыту — вмешательство в чужие отношения ещё никогда не доводило до добра. Если они решили привнести в вашу постель разнообразие, опробовав сначала на себе, то разве это не проявление заботы к тебе? — Но дядя!.. — Цзинь Лин вскинул голову, явно собираясь возразить. — Тш-ш. Мэн Яо вдруг остановился как вкопанный. Его ухо — по-лисьи заострённое, хоть и скрытое сейчас лёгкой иллюзией, — едва заметно дёрнулось, улавливая что-то, недоступное человеческому слуху. Он чуть склонил голову к плечу, прикрыл глаза, вслушиваясь в тишину галереи, и на его губах медленно, словно распускающийся пион, расцвела понимающая улыбка, с ямочками на щеках, которая не предвещала ничего хорошего — или, напротив, предвещала что-то весьма занимательное, в зависимости от того, по какую сторону двери ты находился. — А-Лин, — произнёс он мягко, но в его тоне проскользнула та особая интонация, которая не терпела возражений, — думаю, нам стоит немедленно покинуть этот коридор. — Что? Почему? — юный глава клана нахмурился, его брови сошлись к переносице. — Мы же ещё не дошли до конца галереи, а я хотел показать тебе… Он не успел договорить. Тяжёлые резные двери в один из гостевых покоев — тех самых, что выходили прямо на галерею восточного крыла, — с грохотом распахнулись, ударяясь о стены. Из проёма, судорожно хватаясь за косяк, буквально выполз Сяо Синчэнь. — Господин Сяо?.. — выдохнул Цзинь Лин, и его глаза округлились до размеров нефритовых пиал. Светлый даоджан, чьё лицо обычно излучало безмятежное, почти небесное спокойствие, сейчас выглядел… растерзанным. Его длинные чёрные волосы, обычно аккуратно забранные в высокий хвост или уложенные заколками, сейчас представляли собой спутанную гриву, которая торчала во все стороны, прилипала к плечам и спине и явно не видела гребня со вчерашнего вечера. На плечи было наброшено лёгкое белое пао — и больше ничего. Тонкая ткань, едва державшаяся на одном плече, распахнулась на груди, открывая бледную кожу, покрытую россыпью багровых и фиолетовых засосов, которые спускались от ключиц до самого живота, теряясь под задравшимся краем. Шея даоджана представляла собой сплошное багрово-фиолетовое месиво, на котором тут и там выделялись чёткие отпечатки зубов — некоторые потемневшие, явно вчерашние, а некоторые совсем свежие, ещё алые. На запястьях алели следы от верёвок, на бёдрах, видневшихся из-под пао, темнели синяки от пальцев — такие, будто его держали крепко и долго. Синчэнь кое-как захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной, тяжело дыша. Его грудь вздымалась и опускалась, щёки пылали алым, а глаза, которые когда-то смотрели на мир с ясностью и умиротворением, — сейчас были затуманены и полны паники. Ноги его держали с трудом, и он медленно сползал спиной по резному косяку, оставляя на нём влажный след от разгорячённого тела. — Глава Сяо… — выдавил Цзинь Лин, чувствуя, как его собственное лицо начинает гореть. Он не знал, куда деть глаза: смотреть на даоджана было неловко, отворачиваться — невежливо. Но договорить он снова не успел. Дверь за спиной Синчэня содрогнулась и распахнулась снова — на этот раз с такой силой, что одна из створок едва не слетела с петель, глухо ударившись о стену. На пороге возник Сюэ Ян. Одет он был не больше мужа: лишь свободные штаны, висящие на бёдрах так низко, что было очевидно — их натянули второпях и исключительно ради формальности, чтобы не пугать слуг. Его тёмные волосы были небрежно переброшены через плечо, на груди и плечах красовались длинные свежие царапины — видимо, Синчэнь всё-таки пытался отбиваться, прежде чем его загнали обратно в постель, — а в вишнёвых глазах пылал тот самый неутолимый голод, который, казалось, только разгорался после каждого утоления. Четырёхпалая рука упёрлась в косяк над головой Синчэня, вторая легла на пояс. — Далеко собрался, даоджан? — протянул он, сверкнув перламутровыми клычками. Его голос, низкий и тягучий, сочился предвкушением, как соты — мёдом. — Мы же ещё не закончили. У нас, если ты забыл, был уговор: ты обещал мне ещё столько же, сколько я выдержу. А я, знаешь ли, очень выносливый. Синчэнь, который к этому моменту уже почти сполз на пол, судорожно замотал головой. Его пальцы вцепились в края пао, пытаясь натянуть ткань повыше, прикрыться, но та предательски соскальзывала с плеч. — А-Ян, — прошептал он, замахиваясь по самое горло в ворох белой ткани, — умоляю тебя… я больше не могу… ещё одного захода я не выдержу… дай мне хотя бы час передышки… или полчаса… я согласен на четверть… — Четверть часа? — Сюэ Ян приподнял бровь. — Ты торгуешься? Со мной? Синчэнь сглотнул, собираясь с духом для ответа, и только в этот момент заметил, что они не одни. Его глаза, расширившись от ужаса, встретились сначала с ошарашенным взглядом Цзинь Лина, а затем — с понимающим, полным искреннего сочувствия взглядом Мэн Яо. Сюэ Ян тоже перевёл взгляд на наблюдателей. Его улыбка, если это вообще было возможно, стала ещё шире. — Доброе утро, — произнёс он почти светским тоном, и в этом «добром утре» было столько самодовольства, столько кошачьего удовлетворения, что Цзинь Лин поперхнулся воздухом и закашлялся. — Прекрасная погода, не правда ли? Даоджан, поздоровайся с гостями. Синчэнь издал сдавленный стон и попытался натянуть пао хотя бы до подбородка, но ткань, словно сговорившись с Сюэ Яном, снова соскользнула, обнажая плечо с алым следом от укуса. Его лицо из пунцового стало почти свекольным, и он бросил на Мэн Яо умоляющий взгляд. Это был взгляд, полный отчаяния. В нём читалась безмолвная, но от этого не менее красноречивая мольба: «Помоги. Сделай что-нибудь. У тебя есть иглы. Усыпи его. Обездвижь. Дай ему какую-нибудь настойку. Придумай что угодно. Ты же лекарь. Ты же бывший Верховный заклинатель. Ты же справился с Чифэнь-Цзюнем — неужели ты не можешь справиться с одним неугомонным босяком, у которого либидо размером с Юньмэнь?!» Мэн Яо встретил этот взгляд с абсолютно невозмутимым выражением лица. Его губы чуть дрогнули, ямочки на щеках обозначились глубже, и он едва заметно покачал головой. В его глазах плясали искорки сочувствия, смешанного с изрядной долей веселья. Он слишком хорошо помнил, каково это — быть на месте Синчэня. Он помнил, как сам несколько дней назад умолял эргэ о пощаде, и как эргэ — да будет благословенно его гусуланьское воспитание — всё же сжалился. Но Сюэ Ян не был Лань Сичэнем. И, положа руку на сердце, Синчэню сейчас могла помочь только молитва. — А-Лин, — произнёс Мэн Яо, деликатно беря племянника под локоть, — нам действительно пора. У нас ещё много дел. — Но дядя… — начал было Цзинь Лин, не в силах отвести взгляд от происходящего. Однако Сюэ Ян тем временем потерял интерес к аудитории. Он нагнулся — одним плавным, хищным движением, — схватил Синчэня за лодыжки и потянул обратно в покои. Синчэнь, не удержав равновесия, с тихим вскриком съехал на пятой точке по гладкому нефритовому полу. Его пальцы судорожно цеплялись за косяк, за порог, за край двери — за что угодно, — но Сюэ Ян тянул с неумолимостью, которой позавидовал бы любой палач. — А-Ян, умоляю… — простонал Синчэнь, и его голос сорвался, когда его протащило через порог. — Умоляй громче, — донеслось из покоев, и в этом голосе слышалась откровенная, ничем не прикрытая радость. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком. Из покоев раздался торжествующий, почти безумный хохот Сюэ Яна — и тут же вслед за ним пронзительный, далеко не мужской визг Синчэня. Визг резко оборвался, сменившись протяжным, глубоким стоном — таким, в котором боли не было вовсе, а было лишь наслаждение, смешанное с полной, абсолютной капитуляцией. Цзинь Лин стоял, открыв рот, и его лицо медленно приобретало оттенок, который вполне мог соперничать с цветом его церемониального пояса. Мэн Яо деликатно кашлянул в кулак, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя уголки его губ предательски подрагивали. Он взял племянника за плечи и развернул его на сто восемьдесят градусов. — Идём, — сказал он, и его голос звучал на удивление ровно, несмотря на явное веселье, пляшущее в глазах. — Думаю, главе даоджану сейчас не до визитов. И нам, поверь моему опыту, здесь лучше не задерживаться. По меньшей мере до вечера. А возможно, и до завтрашнего утра. — Но… — Цзинь Лин попытался оглянуться через плечо. — Они… он… — Они женаты, А-Лин. Это нормально. — Но он же… он кричал… — Кричал, — согласился Мэн Яо. — И, смею заметить, не от боли. Цзинь Лин зажмурился и решительно уставился прямо перед собой, прибавляя шагу. Из-за двери за их спинами донёсся ещё один стон — на этот раз глубже, продолжительнее, переходящий в сдавленный вскрик, а затем в череду быстрых, рваных всхлипов, которые затихли, только когда они завернули за угол галереи. Мэн Яо, уводя племянника прочь, чуть заметно улыбался. Надо будет занести Синчэню тонизирующий отвар, подумал он. И, возможно, что-нибудь от боли в спине. И мазь от синяков. И… пожалуй, иглы. На всякий случай.