Ласковый Ветерок Океана Полыни

Ночь опустилась на Цинхэ тихо и незаметно — без грома, без молний, без привычных для этого края ливней. Только ветер гулял по пустым коридорам крепости Не, шелестя бумажными талисманами на стенах да перебирая кисточки боевых вееров, развешанных в тренировочном зале. Цзян Чэн возник на пороге его покоев без предупреждения — тёмная фигура в пропитанном дорожной пылью ханьфу, с Цзыдянем, обвивающим запястье. Фиолетовые искры пробегали по кольцам кнута, выдавая напряжение хозяина. Не Хуайсан сидел за низким столиком, разбирая бумаги, и даже не поднял головы. Только кончик веера — сегодня это был веер с рисунком бамбука и фиолетовой кисточкой — едва заметно дрогнул. — Ты рано, — сказал он, и в его голосе не было удивления. — Я думал, А-Лин задержит тебя до конца недели. Цзян Чэн не ответил. Он пересёк комнату в три размашистых шага, схватил Хуайсана за ворот ханьфу и рывком поднял на ноги. Бумаги разлетелись по полу. Веер с тихим стуком упал на циновку. — Ты, — голос Ваньиня был низким, хриплым, — знал. Знал, что Ляньфан-Цзюнь жив. Знал и не сказал мне. Хуайсан моргнул — медленно, лениво, словно сытый кот, которого потревожили во время послеобеденной дрёмы. — Знал, — согласился он. — И ты молчал?! — А ты бы мне поверил? Цзян Чэн зарычал и толкнул его к стене. Хуайсан ударился спиной о деревянную панель, но не перестал улыбаться. Его глаза блестели в полумраке — тёмные, глубокие, с искорками того самого расчётливого ума, который он так долго прятал за маской бесполезного бездельника. Цзыдянь на запястье Ваньиня вспыхнул ярче. — Ты манипулировал мной, — прошипел Цзян Чэн. — Всё это время. — Я манипулирую всеми, — спокойно ответил Хуайсан. — Ты не исключение. Но тобой, — он чуть склонил голову, разглядывая перекошенное яростью лицо, — тобой я манипулирую с любовью. Он выбросил руку вперёд — быстро, как змея, — и перехватил запястье Цзян Чэна. Цзыдянь дёрнулся, но не ужалил: кнут знал, кому можно причинять боль, а кому нет. Пальцы Хуайсана были тонкими, но удивительно сильными. Они сомкнулись на тыльной стороне ладони Ваньиня и потянули вверх, заставляя его отпустить ворот. — Ты пришёл сюда злой, — произнёс Хуайсан, и его голос упал до тихого, интимного шёпота. — Ты хочешь наказать меня. Так накажи. Цзян Чэн замер. Его грудь тяжело вздымалась, ноздри раздувались. Но он не отвёл взгляда. — Только, — Хуайсан провёл большим пальцем по костяшкам Ваньиня, — мы оба знаем, что наказывать буду я. Что-то в выражении его лица изменилось — ушла ленивая расслабленность, ушла притворная слабость. На Цзян Чэна смотрел совсем другой человек — тот самый, который десять лет плёл заговор, оставшийся незамеченным для всех. Тот самый, который смотрел, как рушится мир его врагов, и ни разу не отвёл глаз. Цзян Чэн сглотнул, и его кадык дёрнулся. Хуайсан проследил за этим движением взглядом — и улыбнулся. — На колени, — сказал он. Цзыдянь полыхнул фиолетовым, но Цзян Чэн уже опускался. Медленно, неохотно, сжимая челюсти так, что желваки заходили ходуном, — но опускался. Когда его колени коснулись циновки, Хуайсан запустил пальцы в его волосы, освобождая от заколки. Тяжёлые тёмные пряди рассыпались по плечам. — Вот так, — выдохнул он. — Мне нравится, когда ты такой. Он отошёл на шаг и поднял с пола обронённый веер. Раскрыл его — рисунок бамбука колыхнулся, словно живой. Провёл пальцами по острому краю и, не говоря ни слова, поддел веером край верхнего ханьфу Цзян Чэна, стаскивая его с плеч. Ткань упала на пол. За ней последовала нижняя рубаха — Хуайсан не рвал, не торопился, он раздевал его с той же тщательностью, с какой когда-то собирал улики против Ляньфан-Цзюня. Медленно. Неотвратимо. Когда торс Ваньиня обнажился, Хуайсан провёл веером по его груди — от ключиц до солнечного сплетения, едва касаясь. Цзян Чэн вздрогнул. Веер скользнул ниже, поддевая пояс штанов, и тот с тихим шорохом развязался. Хуайсан помог ему освободиться от одежды, и теперь Цзян Чэн стоял перед ним на коленях полностью обнажённым, тяжело дыша, с пылающими аметистовыми глазами. — Ты прекрасен, когда злишься, — заметил Хуайсан будничным тоном, откладывая веер в сторону. — Но я хочу, чтобы ты злился ещё сильнее. Он снял с запястья Цзян Чэна Цзыдянь. Кнут подчинился ему неохотно, но подчинился — он знал, что хозяин не против. Хуайсан взял оба запястья Ваньиня и свёл их за спиной, обматывая Цзыдянем. Фиолетовые кольца сомкнулись, фиксируя руки в замок. Не туго, чтобы не повредить, но достаточно, чтобы Цзян Чэн не мог освободиться самостоятельно. Затем Хуайсан отступил к столику и взял оттуда длинную полосу алого шёлка — пояс от собственного ханьфу, который он, очевидно, приготовил заранее. — Открой рот. Цзян Чэн посмотрел на шёлк, потом на Хуайсана. В его глазах промелькнуло что-то — не страх, но предвкушение. Он разжал челюсти. Хуайсан аккуратно вложил шёлк ему в рот и завязал на затылке. Кляп не мешал дышать — только лишал голоса. — Так лучше, — Хуайсан обошёл его, любуясь картиной. — Ты слишком много кричишь, А-Чэн. А я хочу слышать тебя по-другому. Он снова запустил пальцы в его волосы — теперь уже обеими руками, массируя кожу головы, заставляя Цзян Чэна прикрыть глаза. А затем резко сжал пряди в кулак и потянул вверх, заставляя запрокинуть голову. Обнажённое горло блеснуло в свете свечей — беззащитное, с бьющейся под кожей жилкой. Хуайсан наклонился и провёл языком по этой жилке. Цзян Чэн застонал сквозь кляп. — Тш-ш, — Хуайсан выпрямился и обошёл его, становясь за спиной. — Встань. Медленно. Цзян Чэн поднялся на ноги — неуклюже, без помощи рук, покачиваясь, но удержал равновесие. Хуайсан прижался к его спине, и Цзян Чэн почувствовал, что он всё ещё полностью одет. Шёлк его ханьфу скользнул по обнажённой коже — прохладный, гладкий, — и от этого контраста по телу пробежали мурашки. — Иди к кровати, — велел Хуайсан. Цзян Чэн повиновался. Шаг, ещё шаг — он ступал босыми ногами по деревянному полу, и половицы тихо поскрипывали под его весом. У края постели Хуайсан остановил его, положив ладонь на плечо. — Ложись. Цзян Чэн лёг на спину — руки, связанные за спиной, мешали, но он справился. Хуайсан несколько мгновений смотрел на него сверху вниз, а затем начал раздеваться сам. Верхнее ханьфу, пояс, нижняя рубаха — каждая деталь одежды падала на пол с тихим шорохом. Он не торопился. Он знал, что Цзян Чэн смотрит. Знал, что тот не может отвести взгляд. Оставшись обнажённым, Хуайсан забрался на кровать и сел верхом на бёдра Цзян Чэна. Его кожа была бледной в полумраке, волосы струились по плечам, а в глазах горел тот самый тёмный огонь, который всегда появлялся, когда он позволял себе быть настоящим. — Ты хотел наказать меня, — сказал он, проводя ладонями по груди Цзян Чэна — от ключиц до живота, едва касаясь. — За то, что я скрыл от тебя правду. За то, что манипулировал. Так позволь мне самому выбрать наказание. Цзян Чэн замычал сквозь кляп, но его тело говорило громче слов. Он выгибался навстречу прикосновениям, его дыхание участилось, и возбуждение, упиравшееся в бедро Хуайсана, выдавало его с головой. Хуайсан усмехнулся и протянул руку к тумбочке. Там, рядом с кувшином вина и нефритовой чашей, лежал небольшой пузырёк с маслом. Он вылил немного на ладонь, растёр между пальцами, согревая, и потянулся назад, подготавливая себя. Цзян Чэн смотрел, как его пальцы исчезают в теле, и его ноздри раздувались, а связанные руки сжимались в кулаки. Он хотел прикоснуться. Хотел помочь. Но Цзыдянь держал крепко. — Не спеши, — Хуайсан чуть запрокинул голову, его ресницы дрогнули. — Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Но сначала… Он убрал руку и снова наклонился к лицу Цзян Чэна. — Сначала я хочу, чтобы ты почувствовал себя полностью в моей власти. Его ладонь легла на горло Цзян Чэна — не на шею, а именно на горло, туда, где под кожей проходило дыхание. Пальцы сомкнулись, перекрывая доступ воздуха. Цзян Чэн дёрнулся — рефлекторно, но не попытался сбросить его. Его глаза расширились, в них мелькнула паника, смешанная с чем-то ещё — с тем, что он никогда не признал бы вслух. Хуайсан смотрел в его лицо, отслеживая каждую эмоцию. — Не бойся, — прошептал он. — Я не причиню тебе вреда. Только… — он чуть ослабил хватку, позволяя сделать вдох, и тут же сжал снова, — …только удовольствие. Он повторил это снова и снова — сжимал и отпускал, — и каждый раз, когда воздух возвращался, Цзян Чэн чувствовал, как по телу разливается жар. Его зрение затуманивалось, в ушах шумело, но сквозь этот шум он слышал голос Хуайсана — спокойный, тихий, направляющий. — Вот так. Дыши, когда я позволяю. Не дыши, когда я не позволяю. Ты мой. Твоё дыхание — моё. Твоё тело — моё. Он наклонился к самому уху и прошептал: — Твоя жизнь — моя. Так было с того самого дня, как ты впервые позволил мне связать тебя. Цзян Чэн застонал — громко, отчаянно, звук приглушался кляпом, но от этого становился только более интимным. Хуайсан сжал горло в последний раз, сильно, и в этот момент опустился на его возбуждённую плоть, принимая в себя. Оба замерли. Хуайсан — насадившись до конца, чувствуя, как Цзян Чэн заполняет его изнутри, растягивая до грани боли. Цзян Чэн — задыхаясь без воздуха, но ощущая только одно: тесное, горячее, пульсирующее тело, сжимающее его. Хуайсан отпустил горло, и Цзян Чэн жадно вдохнул — воздух хлынул в лёгкие, и вместе с ним накатила волна чистейшего, ослепительного наслаждения. Он забился под Хуайсаном, вскидывая бёдра, пытаясь войти глубже, но Хуайсан прижал его к постели ладонью на животе. — Нет, — сказал он. — Ты не двигаешься. Ты лежишь и принимаешь то, что я даю. И он начал двигаться сам. Медленно, тягуче, поднимаясь и опускаясь в ритме, который он задавал, и Цзян Чэн не мог сделать ничего — только чувствовать. Его связанные руки впивались Цзыдянем в запястья, кляп намок от слюны, дыхание срывалось на хриплые стоны. Хуайсан скакал на нём, и с каждым движением его собственное возбуждение тёрлось о живот Цзян Чэна, оставляя влажный след. — Ты так хорошо заполняешь меня, — шептал Хуайсан, и его голос дрожал. — Такой глубокий. Такой твёрдый. Я чувствую тебя везде… Цзян Чэн смотрел на него снизу вверх — и что-то в его взгляде менялось. Пламя ярости, которое Хуайсан так старательно раздувал, не угасло. Оно переплавилось во что-то иное. В решимость. Хуайсан этого не заметил. Он запрокинул голову, прикрывая глаза, ускоряя ритм, и его дыхание становилось всё более рваным. Он был близко — так близко, что перестал контролировать происходящее. Его пальцы на горле Цзян Чэна разжались. Тело выгнулось в предвкушении разрядки. И в этот момент Цзян Чэн рванул связанные руки изо всех сил. Цзыдянь, ослабивший хватку без волевого контроля хозяина, поддался. Фиолетовые кольца разомкнулись, и кнут послушно скользнул на пол — он знал, когда хозяину нужна свобода. Хуайсан распахнул глаза, но было поздно. Цзян Чэн выдернул кляп изо рта и одним движением перевернул их обоих. Хуайсан оказался на спине — вдавленный в смятые простыли, с расширенными от неожиданности глазами. Цзян Чэн навис над ним, и его ладонь легла на горло Хуайсана — зеркально повторяя то, что тот делал с ним минуту назад. — Моя очередь, — прохрипел он. Пальцы сомкнулись — не сильно, но достаточно, чтобы Хуайсан почувствовал давление. Его кадык дёрнулся под ладонью, дыхание сбилось, но губы всё равно изогнулись в улыбке. — Ты… — прошептал он. — Ты всё-таки… — Заткнись, — Цзян Чэн сжал пальцы чуть сильнее. — Ты итак наговорил слишком много. Он разжал хватку и, не давая Хуайсану опомниться, сорвал с пояса брошенного на полу ханьфу длинную полосу шёлка — пояс, который Хуайсан приготовил для него. Теперь он послужит другой цели. Цзян Чэн перехватил запястья Хуайсана и привязал их к изголовью кровати — крепко, без намёка на нежность. Узлы ложились плотные, надёжные. Хуайсан не сопротивлялся. Он наблюдал — с тем же выражением, с каким когда-то смотрел, как рушится Башня Золотого карпа: спокойно, удовлетворённо, с тенью жестокого любопытства в тёмных глазах. Закончив с узлами, Цзян Чэн перевернул его на живот. Хуайсан охнул, уткнувшись лицом в подушку, но не попытался высвободиться. Цзян Чэн зарылся пальцами в его волосы на затылке, прижимая голову к подушке, и рывком вздёрнул его бёдра вверх. Хуайсан встал на колени — неустойчиво, с дрожащими от напряжения бёдрами. Его спина изогнулась, лопатки выступили под бледной кожей. Он был полностью открыт, полностью уязвим — и от этого зрелища у Цзян Чэна перехватило дыхание. Он замахнулся и звонко, с оттяжкой, ударил ладонью по бледной ягодице. Звук разнёсся по покоям — резкий, хлёсткий, — и тут же вслед за ним раздался тихий, возбуждающий всхлип. Хуайсан вздрогнул всем телом, его пальцы вцепились в шёлковые путы, а бёдра непроизвольно подались назад. На бледной коже расцветал красный отпечаток ладони. Цзян Чэн смотрел на этот след, и в его груди что-то переворачивалось. Он ударил снова — по тому же месту, и Хуайсан всхлипнул громче, зарываясь лицом в подушку. Плечи его дрожали, но когда Цзян Чэн наклонился, прижимаясь грудью к его спине, он увидел то, что заставило его замереть. Хуайсан прятал в подушке довольную улыбку. Его губы были растянуты в то самое выражение — сытого, удовлетворённого, торжествующего кота, который только что добился именно того, чего хотел. Он знал, что это случится. Знал с самого начала, когда толкнул Цзян Чэна к стене, когда связал его, когда дразнил и душил. Он знал, что рано или поздно Цзян Чэн взорвётся — и ждал этого. — Доволен? — прошептал Цзян Чэн ему в самое ухо. — Очень, — ответил Хуайсан, и его голос дрожал от удовольствия. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал. А-Чэн… Цзян Чэн не дал ему договорить. Он резко, одним движением вошёл в него — глубоко, до конца, — и Хуайсан закричал в подушку. Его тело сжалось вокруг него, горячее, тесное, всё ещё растянутое после предыдущего раза. Цзян Чэн замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как внутренние мышцы пульсируют вокруг его плоти. — Ещё… — выдохнул Хуайсан. — Пожалуйста… И Цзян Чэн начал двигаться. Резко, глубоко, без той медлительной нежности, которую Хуайсан демонстрировал раньше. Его бёдра вбивались в подставленное тело с ритмом, от которого кровать ходила ходуном. Связанные руки Хуайсана натягивали путы, пальцы судорожно сжимались, разжимались. Его стоны становились громче с каждым толчком, с каждым ударом бёдер о его ягодицы. Цзян Чэн наклонился, не прерывая движений, и его ладонь снова легла на горло Хуайсана — теперь спереди, обхватывая шею, приподнимая его голову от подушки. — Смотри на меня, — приказал он. Хуайсан повернул голову насколько мог, и их взгляды встретились. В его глазах стояли слёзы — от наслаждения, от переполнявших его чувств, — но он улыбался. Он смотрел на Цзян Чэна так, словно тот был самым драгоценным сокровищем в его коллекции. — Я люблю тебя, — прошептал Хуайсан. — Даже когда ты такой… особенно когда ты такой. Цзян Чэн зарычал и ускорился. Его пальцы на горле Хуайсана сжались — теперь это был не контроль, а ласка, последняя грань близости, за которой не было ни страха, ни боли. Только доверие. Хуайсан дышал сквозь сжатое горло, и каждый вдох отдавался в его теле спазмами наслаждения. — Кончай, — выдохнул Цзян Чэн, чувствуя, как его собственная разрядка подступает к краю. — Кончай со мной. Хуайсан закричал — громко, без стеснения, — когда оргазм накрыл его. Его тело сжалось вокруг Цзян Чэна, выжимая из него всё до последней капли, и Цзян Чэн последовал за ним, изливаясь глубоко внутрь, чувствуя, как жар заполняет его возлюбленного. Он рухнул на спину Хуайсана, тяжело дыша, и несколько минут они лежали так, не двигаясь. Потом Цзян Чэн приподнялся на локтях и, взглянув на всё ещё улыбающееся лицо, развязал узлы. Шёлк упал на подушки. На запястьях Хуайсана остались красные полосы — неглубокие, они сойдут к утру. Цзян Чэн поцеловал каждый след, сначала правое запястье, потом левое. Хуайсан, освободившись, тут же перевернулся на спину, притягивая Цзян Чэна к себе. Они устроились на смятых простынях, всё ещё восстанавливая дыхание. Хуайсан положил голову на плечо Цзян Чэна, и его пальцы выводили ленивые узоры на влажной коже. На тумбочке лежал веер — раскрытый, с рисунком бамбука и фиолетовой кисточкой, — и в свете догорающих свечей он казался почти живым.

***

Они лежали в тишине, переплетённые влажными простынями и остывающим теплом. Свечи почти догорели, и по углам покоев сгустились тени, трепещущие в такт дыханию. Хуайсан лежал на боку, упираясь локтем в подушку и подперев голову рукой. Кончиками пальцев он задумчиво гладил плечо Цзян Чэна — там, где от кнута остались едва заметные розовые полосы. — И всё-таки, — произнёс он тихо, нарушая молчание, — как ты узнал? Цзян Чэн повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Про Мэн Яо, — уточнил Хуайсан. — Ты ведь не поверил тому спектаклю на совете. Я видел твоё лицо, когда этот заклинатель из второстепенного клана потребовал исполнить танец. Ты хмурился, но не от сомнения. Ты хмурился, потому что уже знал. Цзян Чэн отвёл взгляд и уставился в потолок, подбирая слова. Молчал долго, до хруста в челюсти. — Я заблудился, — сказал он наконец. Хуайсан вскинул бровь. — Ты? Заблудился? В Башне Золотого карпа, где прошло полтвоей жизни, пока ты воспитывал племянника? — Там перестроили восточное крыло после пожара, — огрызнулся Цзян Чэн. — Коридоры теперь расположены по-другому. Я искал покои А-Лина, а оказался совсем в другом месте. — И что же ты там увидел? Цзян Чэн снова замолчал. Его скулы слегка порозовели. Хуайсан заметил это и улыбнулся уголками губ — той самой улыбкой, с которой он всегда нападал на след. — Рассказывай, А-Чэн. Мне интересно. — Я услышал голоса, — нехотя произнёс Цзян Чэн. — Вернее, один голос. Лань Сичэня. Он говорил тихо, но я… я разобрал имя. — Какое имя? — А-Яо. Хуайсан чуть приподнялся на локте. Его веер лежал на тумбочке, и он инстинктивно потянулся к нему, но остановил себя — пальцы замерли в воздухе и вернулись на плечо Цзян Чэна. — Ты слышал, как Цзэу-Цзюнь звал его по имени, — медленно проговорил он. — И ты решил заглянуть? — Я решил, что мне послышалось, — отрезал Цзян Чэн. — Или что он бредит. Или… не знаю. Я не мог просто пройти мимо. — И ты заглянул. — Дверь была неплотно прикрыта. Я не собирался подсматривать, — его голос стал жёстче, словно он оправдывался перед самим собой. — Я только хотел убедиться, что Цзэу-Цзюню ничего не угрожает. Что это не ловушка. Что… — Что Ляньфан-Цзюнь не вернулся из мёртвых, чтобы закончить начатое? — мягко подсказал Хуайсан. Цзян Чэн резко выдохнул. — Да. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором снова встала та сцена. Коридор восточного крыла Башни Кои, залитый лунным светом. Дверь — тяжёлая, резная, с полустершимися защитными символами — приоткрыта на палец. Из щели падает полоска золотистого света от свечи. И голос — Лань Сичэня, такой, каким он его никогда не слышал: низкий, интимный, прерывающийся от наслаждения. Цзян Чэн замер у двери. Он хотел отойти. Он должен был отойти. Но что-то — какое-то мрачное, болезненное предчувствие — заставило его заглянуть. И он увидел. Лань Сичэнь был обнажён до пояса, его волосы рассыпались по плечам, а голова запрокинута. Он сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в смятые простыли, и тяжело, рвано дышал. А на его коленях, обхватив ногами талию сидел человек. Тонкая фигура в распахнутом пао, длинные чёрные волосы, рассыпанные по бледной спине. Человек двигался в размеренном ритме, принимая его в себя, и его тело изгибалось с той особой, почти нечеловеческой грацией, которую невозможно забыть. Цзян Чэн не видел его лица. Он видел только спину, бёдра, тонкие запястья с каким-то украшением. А потом человек повернул голову — и Цзян Чэн едва не задохнулся. Профиль. Разрез глаз. Изгиб губ. Ямочки на щеках, которые проступали, даже когда он кусал губы, сдерживая стоны. Цзинь Гуанъяо. Нет — Мэн Яо. Живой. Настоящий. Здесь. В постели Цзэу-Цзюня. Цзян Чэн отшатнулся от двери так резко, что ударился плечом о стену. Зажмурился. Переждал, пока сердце перестанет колотиться в горле. А потом ушёл — быстро, бесшумно, не разбирая дороги, и к тому моменту, как он добрался до своих покоев, он уже знал две вещи. Первая: Ляньфан-Цзюнь жив. Вторая: он только что видел то, что не предназначалось ни для чьих глаз. Хуайсан выслушал его рассказ молча. Когда Цзян Чэн закончил, он медленно выдохнул и откинулся на подушки. — Значит, ты узнал его, — произнёс он задумчиво. — Узнал, — глухо ответил Цзян Чэн. — Он двигается… особенно. Я видел это много раз на советах, на приёмах, на церемониях. Он всегда был слишком грациозен для человека его происхождения. А когда он… Он осёкся. — Когда он насаживался на член своего названного брата? — услужливо подсказал Хуайсан. — Заткнись. — Я просто уточняю. Цзян Чэн зарычал и перевернулся, нависая над Хуайсаном. Его ладонь снова легла на горло — на этот раз без давления, просто как напоминание. — Ты знал, — прошипел он. — Ты знал с самого начала. Ты знал, что он жив, знал, что он скрывается у Сяо Синчэня, знал, что он родил, знал, что он выйдет на этот чёртов совет и станцует перед всеми. Ты знал всё. — Разумеется, — спокойно ответил Хуайсан. — Я же глава клана Не. У меня есть источники. — Твои источники — это ты сам, — Цзян Чэн убрал руку и снова рухнул на спину. — Ты манипулировал мной. — Это ты уже говорил. — И буду говорить. Ты манипулировал мной, ты скрывал от меня правду, ты… Хуайсан приложил палец к его губам. — А-Чэн, — сказал он, и его голос вдруг стал серьёзным. — Ты злишься не потому, что я скрыл от тебя правду. Ты злишься, потому что узнал её случайно, подсмотрев, как глава клана Гусу Лань трахает человека, которого ты считал своим врагом. Это унизительно. Я понимаю. Но подумай сам: если бы я сказал тебе раньше — ты бы поверил? Или ты бы сорвался в Ланлин, ворвался в их покои и устроил скандал, который разрушил бы всё, что они строили? Цзян Чэн молчал. — Вот именно, — Хуайсан убрал палец с его губ и вместо этого легко поцеловал в уголок рта. — Я не говорил тебе не потому, что не доверял. А потому, что знал: ты не готов. Ты должен был увидеть сам. И ты увидел. — Я не должен был видеть такое, — буркнул Цзян Чэн. — О, поверь, — Хуайсан улыбнулся, и в его улыбке промелькнуло что-то до странности мечтательное, — из всех возможных способов узнать, что твой заклятый враг жив, этот — далеко не самый худший.