Морок

      Когда Элизабет пришла в себя, то голова болела просто ужасно. В ней словно что-то на мгновение разорвалось, больно цепляя осколками и заставляя сердце бешено колотиться, но через несколько секунд девушка почувствовала как это отходит. Будто бы вода, она с шумом отходит на задний план и заставляет её осесть на мокрых простынях, бешено дыша. В следующее мгновение тело сковывает обжигающий холод. «Где-то я это уже чувствовала…» — рассеянно думает она, поправляя прилипшие к спине волосы. И ведь точно, в следующее мгновение в голову пришло яркое воспоминание о лихорадке пережитой совсем недавно.       Медленно сев на кровати, произносит лишь тихое:       — Пить… — губы совсем не слушаются и больно трескаются, ссохшись.              Аккуратно проведя по лицу ладонью, стёрла капельки пота, а затем посмотрела по сторонам. Тёмное помещение было тускло освещено круглым светильником в углу. Кресло странной формы, на нём потёртый плед. Ни окон, ни дверей видно не было, как и других людей. Возможно, точнее она ожидала, что это больничная палата, но никаких медикаментов или других приспособлений явно указывающих на больницу не было. Не было никаких звуков и это пугало больше. Услышав глухой стук, почти что подпрыгнула, оборачиваясь в сторону звука. На полу рядом с кроватью стоял стакан с водой. Подняв его дрожащей рукой, аккуратно понюхала. Вроде бы никаких примесей. Обычная вода. Выпив залпом весь стакан, поставила его на место и тот в этот же миг исчез.       — Странно… — шепчет девушка, а затем ложиться обратно.

***

      В этот момент почему-то вспомнилась мамина легенда-сказка о других душах. С чего бы это? Она её не вспоминала…уже вот десять лет. С того момента как мамы не стало. Стоило ей закрыть глаза, как Эли будто бы перенеслась в её детскую.       Малышка никак не хотела засыпать, а обеспокоенная, бледная и нервно кашляющая темноволосая женщина сидела рядом и перебирала сказки. Почему-то в этот момент она показалась уже взрослой Элизабет такой красивой. Даже ещё краше, чем раньше. Бледное лицо с впавшими скулами, лихорадочный румянец на щеках, пухлые алые без помад губы, огромные блестящие чёрные глаза с «звёздами внутри», как называл это папа. А её фигура? О, это был не человек, а какое-то нереальное, мифическое существо, сильфида. Хрупкая фигура, изящные руки и ноги, а каждое движение руки, головы, взмах тонкой кистью будто бы вымерен до миллиметра. Это было…так завораживающе. Особенно ей всегда нравились её волосы. Тёмные как смоль, густые, вьющиеся ровными аккуратными кудрями.       Девочка заворожённо рассматривает её, а потом тихо говорит:       — Мама, сказку… — маленькая Эли та ещё привереда на сказки и никак не хочет ложиться спать.       — Про принцессу и Карлик Носа? — спрашивает её женщина и обворожительно улыбается.       — Нет… — обиженно говорит девочка и скрещивает руки на груди, смешно надувая губки.       — Что же тогда тебе прочитать? — притворно-расстроенно спрашивает она и гладит её своими хрупкими, ухоженными ладонями по щекам и лбу.       — Не знаю, — тихо говорит девочка, а на лице мамы отражается всего на секунду какая-то грусть и затем вновь лицо озаряет улыбка.       — Что ж, я тебе расскажу легенду, которую мне рассказывали в детстве твоя бабушка, — она мнётся, будто бы решает рассказывать или нет и выдохнув начинает. — Ты же знаешь, что у каждого человека есть вторая половина. Мы с твоим папой такие половинки, твои бабушка и дедушка тоже половинки одного целого, понимаешь? — она дожидается, пока девочка задумчиво кивнёт и легко сжимает её ладошку. — Так вот, те, кому не посчастливилось её найти при жизни, находят её там, после ухода. В нашем роду есть легенда о том, что когда-то очень-очень-очень давно наш предок нашёл так свою вторую половину. Только, его вторая половина была ещё жива, а он умер, но через зеркало смог пробраться в наш мир и стал её суженным… — она умолкает, задумчиво улыбаясь и гладит малышку по щеке холодной ладонью. Затем закашлявшись, складывается почти что пополам и выдохнув, прикладывает ладонь к груди. На некоторое время в комнате повисает молчание. Женщина медленно поднимается с кровати, придерживаясь за изголовье, а потом ободряюще улыбается. — Прости, милая, я пойду. А ты засыпай.       — Мам, а где то зеркало? — девочка привстаёт и смотрит вслед женщине, которая застыла у двери.       — Я не знаю, Эли. Говорят, его остатки передавали в нашей семье ещё многие поколения, но потом…они потерялись и больше их никто не видел, — она грустно улыбается и уходит из комнаты.

***

      Девушка открыла глаза и её начинает трясти. Она будто бы серьёзно вернулась в тот самый момент, опять стала маленькой и любимой всеми Элизабет. Медленно поправив волосы, девушка сворачивается в клубок и сглатывает ком в горле. Мама умерла через два месяца, после этого разговора. Это было так больно и так неожиданно, что её смерть оставила в её сердце огромные, незатягивающиеся шрамы. Отец стал нелюдим, всё меньше общался с ней, а если они и собирались на праздники или по другому поводу, то с грустью смотрел на Элизабет, с грустью отмечая то, что она с каждым годом всё больше и больше похожа на мать. Потом он решил женится на женщине, которая была очень похожа на неё. Девочка внутри восприняла это как предательство.       Он должен был бы улыбаться только ей так открыто, только маме он должен был бы дарить подарки и приносить цветы по вечерам. Взрослая Бет понимала зачем он так поступил и уже не винила его за это, но девочке-подростку ходящей исключительно в чёрных футболках было до боли в сердце обидно. Потом был колледж, затем бесконечная учёба, а затем работа и вот она не виделась с ним уже почти пять лет, присылая иногда через мессенджеры открытки или короткие смс-ки с поздравлениями. Она привыкла быть одна, привыкла к тому, что одиночество будет постоянным спутником. Пальцы скользят по коже, чувствуются как-то удивительно инородно, массируют виски, а затем зарываются в волосы. Нужно только спокойствие.       Где она? Этот вопрос был первым в списке её интересов. Ни дверей, ни окон вокруг не было. Вдруг она слышит голос. Приятный, женский и такой мягкий, что невольно заслушаешься.       — Дорогой, ты должен спуститься. Все собрались и ждут только тебя, — мягко уговаривает он, звуча то громче, то тише, словно ходя туда-сюда по комнате. Элизабет испуганно оглядывается по сторонам в поисках звука.       — Кто вы?.. — произносит девушка, быстро вертя головой. Вокруг никого. — Ответь же! Эй! — ей становится дико страшно и кажется, что она сходит с ума.       Страшно, страшно, страшно… Страх липкой волной разливается по венам, оставляя лишь одно желание — бежать и как можно дальше. Только… здесь не убежишь, как на зло.       — Мама, я не хочу туда идти… — говорит мальчишеский голос, не по возрасту очень хриплый и очень усталый.       — Ты должен, по-другому никак, Джон, — голос останавливается на одной точке и ей кажется, она понимает откуда это слышит. Прямоугольник света возникающий из ниоткуда удивляет и заставляет её застыть. Она опасливо подходит к нему и видит зеркало. В нём нет её отражения.       Там комната, явно мальчика лет восьми-десяти. На стенах плакаты с Человеком-пауком и Трансформерами, по полу лежат машинки, вертолётики, даже пара солдатиков затесалась. Обычный беспорядок в детской. Перед Элизабет на полу сидит мальчик с блондинистыми волосами. Он одет в чёрную рубашку и чёрные брюки, а женщина перед ним, ослепительная красавица с платиновым блондом, который передался и сыну. На ней было сдержанное чёрное платье, на голове чёрный кружевной платок и чёрные балетки на ногах. Глаза чуть припухшие, красноватые, было понятно, что она много плачет в последнее время. Нервно сжатый в руке белый платок был только подтверждением.       — Мама, но они ведь даже не горюют из-за того, что папа… — на этих словах он запинается и напряжённо молчит. Женщина отворачивается и по дрожащим плечам видно, что она плачет. Мальчик срывается со своего места и крепко обнимает её со спины. — Прости. Я тебя же не обидел?       Элизабет в какой-то момент растворяется в этой сцене, будто бы становится сторонним наблюдателем. Затем медленно приходит идея того, что это просто стекло. Она стучит ладонями по зеркалу и кричит:       — Миссис! Миссис! Что это всё значит! — но они её не видят и не слышат, судя по тому, что даже не шелохнулись. Женщина медленно разворачивается, прижимает мальчика к себе, гладит по волосам, мягко улыбается. В её улыбке кажется поселился сам уют, спокойствие.       — Что ты, мой мальчик, что ты. Всё хорошо, — она гладит его по щеке, затем ещё раз крепко обнимает. — Я скажу гостям, что ты пока не хочешь выходить из своей комнаты. Потом спустишься, — женщина разворачивает его за плечи, затем аккуратно отходит к двери и тихо ступая уходит из комнаты.       Мальчик делает несколько шагов вперёд, затем поднимает глаза и встречается взглядами с ней. Элизабет кажется, что он её видит или не кажется. Она уже отчаялась что-либо понимать в этом странном месте. Но его глаза тёмно-синие, почти чёрные, похожи на океан или воду в озере. Мелкие золотистые капельки на радужке приводят её к другой мысли — глаза мальчика больше похожи на аметисты.       — Мама! — кричит он не отворачиваясь от зеркала. Женщина была где-то неподалёку, если судить по скорости её возвращения в комнату.       — Что такое? — она взволнованно смотрит на него, затем замечает, что он даже не повернул голову в её сторону. — Что случилось?       — Там… женщина, — он указывает прямо на Элизабет из-за чего ей становится неуютно. Так, значит её видно? А как она выглядит? Эта мысль кажется ей абсурдной, но осмотрев себя понимает, что находится в каком-то подобии домашнего халата или сорочки. Обычно она такое не носила, отдавая предпочтение шортам и футболкам.       — Где? — она смотрит по сторонам, затем туда куда указывает мальчик. — Джон, там только зеркало и в нём нет никакой женщины.       Элизабет ударяет по нему ладонями, кричит из-за всех сил, которые только остались в её теле:       — Я тут! — но никакой реакции не следует, кроме одного — мальчик испуганно отшатывается, хлопает невероятными глазами и отходит за неё.       — Она кричит, мама, бьёт руками по зеркалу, будто бы хочет, чтоб её освободили… — мальчик ёжится, хмурится и хочет подойти ближе, но перепуганная женщина останавливает его.       — Джон, нет никакой женщины. Тебе просто кажется. Такое бывает, особенно в твоём состояние, когда ты пережил подобное потрясение. Я разговаривала с врачами, такое может быть… — испуганно тараторит она, гладя его по голове.       Элизабет отшатывается от зеркала, смотрит на свои ладони и судорожно выдыхает. Почему её видит только этот Джон? Ей становится тяжело на душе, она хочет упасть прямо тут на земле, но всё-таки добредает до кровати, чувствуя как тело опять пробирает дрожь, как при температуре, а затем проваливается в забытье, решая, что оставит этот вопрос на попозже. Сперва она займётся своим состоянием.