эхо

Вода. Ее много и она везде. В носу, во рту, в легких. Внутри все болезненно режет, а попытка вдоха загоняет внутрь только больше ледяной воды. Становится страшно. Одежда намокает и тянет вниз, от холода немеют конечности. Он все падает, падает и падает, и вода заливается ему в рот, в нос, в уши, и вокруг только она — белая бурлящая вода и ничего больше. Она поглотила его, он внутри нее, и сквозь него с ревом проходит огромная масса воды. В какой-то момент ему удается вынырнуть на поверхность и хлебнуть воздуха, но потом его тут же снова тащит назад и над головой смыкаются холодные волны. Уже почти проваливаясь в спасительную темноту, где легкие не будут разрываться от боли, он чувствует, как что-то с силой тянет его наверх. Вокруг почему-то очень много людей. Он не видит их, но чувствует, что они носятся где-то рядом, что-то говорят, кричат; их громкие голоса неприятным болезненным эхом отдаются в голове, булькают в наполненных водой легких. Арсу очень сильно больно. Он слышит писк каких-то приборов, слышит чей-то серьезный голос, но слов разобрать не может, голова словно распадается на части и держать себя в сознании все тяжелей, так что он решает, что ничего страшного не будет, если он совсем ненадолго прикроет глаза, отключится, заснет… Кто-то трясет его за плечо, вырывая из блаженной тихой неги, возвращает в болезненную реальность, где все еще очень холодно и совсем нечем дышать. Как в космосе. Перед глазами пляшут мутные очертания кого-то, вокруг все еще много людей, кто-то держит его за руку, а ему все еще очень плохо. Проваливаясь в спасительный коматозный сон он слышит, как кто-то рядом умоляет его не умирать. /// Слова срываются с языка слишком быстро, не оставляя попыток еще подумать и что-то изменить, возможно, решить, что все-таки не стоит это говорить, потому что последствия могут быть ужасными. Например, такими. Взгляд Антона в этот момент нельзя описать никакими известными словами. Он смотрит… никак. Арс пытается рассмотреть в родных зеленых глазах отвращение или презрение, но в глазах почему-то темнеет, Арс моргает часто, дышит рвано, чувствуя, как тяжело становится дышать, даже больно, воздух в легкие приходится проталкивать. Больно. От взгляда напротив больно. Но еще больнее становится, когда Антон заговаривает. Как сквозь помехи Арс слушает, что Антону это не нужно, что он не гей и вообще это ужасно, и, хотя Шаст почти не кричит, а говорит странным звенящим голосом иногда дающим петуха, Арс все равно сжимается от каждого слова, словно пытаясь стать меньше, исчезнуть, раствориться, лишь бы не существовать больше и не слушать, как это ужасно — быть геем. Как ужасно любить кого-то. Как будто он в этом виноват. Как будто он этого хотел. Он даже не пытается говорить что-то в ответ, оправдываться или кричать, называя Шастуна последним мудаком, потому что это не принесет пользы и не заставит того одуматься или извиниться, а в лучшем случае не оставит его в глазах Антона трусливым мямлей. Но голос дрожит, слова камнем встают поперек горла, не давая дышать на пару с проступившими слезами, от которых неприятно щиплет глаза и из-за которых Антон становится размазанным пятном, продолжающим что-то говорить. Что — не слышно, в ушах звон. Арсений сглатывает — слюну, слова, обиду, злость, слезы, и резко срывается с места, быстро убегая от Антона, от проблем, от накатившего страха, что тот сейчас ему врежет, если он еще хоть секунду простоит на месте. Нельзя было говорить, нельзя. О чем он только думал? На что надеялся? Дурак. Дурак-дурак-дурак. Он выбегает к озеру, когда вдруг слышит за спиной голос Антона. Тормозит на берегу, утопая в мягком пушистом снегу и разворачивается, глядя на выбегающего на тропинку Шастуна. Вот что ему от него надо? Накостылять, чтобы понял раз и навсегда, что он не пидор? Что? Арс всхлипывает и пятится назад — за спиной только озеро, промерзшее, покрытое льдом, но сегодня тусклое, солнца на небе нет. Антон зовет его и подходит ближе, Арс снова шарахается назад, уже ступая на лед. — Не подходи. Он не может понять выражение лица Антона, но тот останавливается и протягивает к нему руку. — Арс… — Уйди! — истерично просит Арсений и делает еще шаг назад. Под ногой скользко, и он едва не падает, но удерживает равновесие. — Что тебе нужно? Кажется ему, или в глазах Антона страх? Конечно, кажется. — Арс, спокойно. Я просто хочу, чтобы ты… — А я ничего не хочу! Из-за собственного звенящего голоса он не слышит треск. — Арс. Пожалуйста. Я ничего тебе не сделаю. Просто подойди ко мне. — Нет! — Треск раздается снова, и на этот раз Арсений его даже слышит, но игнорирует, продолжая отходить назад. — Еще чего. Чтобы ты и дальше на меня орал? Что, не все высказал? — Да, блять, Арс! — Антон повышает голос, и это ни разу не делает ситуацию лучше, а как раз наоборот, потому что Арс становится еще дальше от берега. — Просто уйди со льда, прошу, пока… Что «пока» — Арс не знает. Треск разносится по всему лесу и звучит оглушительно, страшно, а еще обреченно. Арс смотрит, как лед под его кедами покрывается паутинкой трещин, но ничего не делает, только охает, когда опора уходит у него из-под ног, и он валится в ледяную воду. Первое ощущение — адски холодно. Второе — нечем дышать. Арс зачем-то закрывает ладонями нижнюю часть лица, как будто это поможет, задерживает дыхание, но грудь как будто разрывает изнутри стальным раскаленным прутом, поэтому он делает вдох и тут же захлебывается. Перед глазами мутная пелена, в ушах шумит вода, а телу так сильно холодно, что Арсений уже почти ничего не чувствует. Ему кажется, что он провел под водой не одну вечность, хотя прошла всего пара минут. Вода. Ее много и она везде. В носу, во рту, в легких. Внутри все болезненно режет, а попытка вдоха загоняет внутрь только больше ледяной воды. Становится страшно. Одежда намокает и тянет вниз, от холода немеют конечности. Неожиданно совсем рядом в воду что-то падает, взметая столб пузырьков, а потом Арсения тащит наверх. Дальше, наверное, тоже что-то происходит, но Арсений этого уже не чувствует и не знает. Он отключается. Или умирает. Лучше бы так. /// Арсений просыпается резко. Открыв глаза, он несколько минут смотрит в серый потолок с грязными разводами на нем, слушает жужжание мухи, которая бьется тельцем о стекло, и думает — все. Коротенькое слово, всего три буквы, а сколько страха и в то же время воодушевления оно вселяет в его душу. Последний экзамен сдан еще три дня назад. Остается дождаться результатов — в которых Арсений уверен и (почти) не беспокоится — и он уедет из этой общаги, из этой школы, из этого города навсегда. Все будет по-другому. И если до этого он понятия не имел, как будет жить, жутко боялся большого опасного города, полного незнакомых людей, и не представлял, как сложится его жизнь в целом, то сейчас он чувствовал, что все ведь не так плохо. Он больше не один. Эта мысль заставляет улыбнуться уголком губ. Арс поворачивает голову и смотрит на соседнюю кровать, где из-за вороха одеяла никого не видно, но зато слышится отборный храп. Антону предстоит еще один экзамен, поэтому он отсыпается, много ест и много-много-много сидит над книжками, хотя и вызубрил уже все, что мог. Арсений помогает ему, гоняет по вопросам, тестам, даже свои составлял, когда сборник на пятьдесят вариантов уже просто закончился. Теплые воспоминания о совместных ночевках в одной кровати, потому что устали и вырубились, греют душу, но мерзкий холодный осадок, вздыбленный неприятным сном, противно вьется где-то внутри, заставляя чувствовать легкую дрожь, хотя в комнате тепло. Арс не может сказать, что он Антона простил. Простил — слово слишком громкое, хотя в то же время и до жути простое, как будто слишком маленькое для того, чтобы выразить все, что Арс в него вложить хочет. Он чувствует так много, что начинает болеть голова. Проснувшиеся воспоминания делают больно, но не так сильно, как тогда, а скорее так, когда ты случайно задеваешь подживающую болячку — больно в первую секунду, неприятно, но отпускает быстро и точно не стоит того, чтобы об этом задумываться, загружаться и ворошить прошлое, думая «зачем я только полез на то дерево». Чтобы упасть с него и получить урок. Чтобы остались шрамы, глядя на которые ты будешь вспоминать, что делать так больше не нужно. Так бы Арс и жил, если бы эти шрамы неожиданно не стали не только напоминанием, но и толчком к чему-то хорошему. Ему все еще дико, да и слова Антона, сказанные на берегу невольно всплывают в голове всякий раз, стоит на Шаста взглянуть. У того взгляд всегда неизменно виноватый и грустный, извиняющийся. Он уже столько раз сказал «прости», что обогнал в этом даже самого Арсения, за что тот даже Антона подкалывает, мол, на меня говорил, а сам-то. Они оба стараются делать вид, что все в порядке и жить так, как у них сложилось теперь, по-новому, хорошо, вместе. Но иногда все равно срываются и говорят словами через рот, подолгу, сидя на подоконнике в три ночи у открытого окна, куря одну на двоих сигарету и чувствуя — у них есть еще целая вечность, чтобы все исправить. Антон в этом уверен твердо. У него откуда-то железная решимость, что они смогут все. Потому что вместе. И от этого вместе все внутри Арсения делает ебоньк и замирает «а точно получится? а это все не сон?», потому что каждый раз, когда Антон, не боясь и не стесняясь как-то его касается, он вздрагивает и по привычке хочет сбежать, свернуться в комочек и спрятаться где-нибудь, чтобы Шастун его никогда не нашел. Ему неловко до сих пор и странно, но хочется, как и самому Антону, и они вместе делают робкие шаги друг другу навстречу, пробуют, касаются, проверяют. Арсению странно, потому что он всю жизнь думал, что никто и никогда его не поймет и не сможет коснуться так, чтобы все внутри сначала замерло, а потом вскипело. Антону странно, потому что он никогда до этого не задумывался, что и у парня может быть гладкая молочная кожа, приятно пахнущая мылом, и мягкие волосы, в которые хочется зарываться пальцами. Но они привыкнут. Антон уверен, а Арс просто ему верит. Натянув повыше одеяло, Арсений переворачивается на бок и трет нос, продолжая рассматривать выглядывающую из кучи взъерошенную макушку Шастуна. У него столько всего до сих пор в голове не укладывается. Они уезжают. Вдвоем. Когда Антон впервые заявил ему об этом, Арс сначала не понял, а потом как понял, да как охренел и чуть не заплакал, но, увидев взгляд Шастуна, который говорил «бля, ты опять», поторопился исправиться. А Антон почему-то рассмеялся и так мягонько коснулся кончиками пальцев его отросшей челки, что у Арса внутри все перевернулось. Два раза. Антон вообще очень часто его вот так касается. Он не скатывается в пошлость, да и куда там, им до нее еще шагать и шагать; он не нарушает личное пространство, словно заранее зная, когда правильней это сделать; а еще он делает это бесконечно нежно и неловко, но правда всеми силами старается, чтобы такие жесты стали для них обыденными. Арсу иногда кажется, что Антон его приучает, как котенка, показывает, как надо и как должно быть, чтобы он не шарахался каждый раз и не чувствовал себя странно или неловко. Наверно, так и должно быть у нормальных людей, Арс не знает, да и сам Антон не очень ебет, у него самого никогда не было отношений в хорошем и приятном понимании этого слова, поэтому они оба, как дети, не знают, что делать, но стараются. Антон шевелится и переворачивается на спину, а Арс внезапно чувствует острую необходимость побыть возле него, поэтому вылезает из-под одеяла и медленно садится на скрипнувшей кровати, спуская с нее ноги. Антон не просыпается даже, когда он подходит к его кровати, скрипя старыми половицами, и когда опускается рядом на колени — тоже. Арс смотрит, как дрожат во сне его ресницы, опускает взгляд к приоткрытым губам со свежей ранкой на нижней и смущенно снова возвращается к глазам, хотя те по-прежнему закрыты. — Шаст, — шепотом зовет Арсений. Реакции ноль, естественно, Шастун спит, как убитый, отключаясь еще до падения на кровать и спит так, что и танком не поднимешь. — Шаааст. — Арсений предпринимает еще одну попытку и на этот раз подключает руку — кладет ее на чужое плечо, сжимает и несильно трясет. — Шаст, Шаст, Шаст… — А? — Антон подскакивает резко и осоловело осматривается, пока его сонный взгляд не фокусируется на Арсении. Тот видит, в какую секунду в глазах Антона появляется осмысление, после чего он хрипит: — Че? — Можно я… — Арс мнется, стесняясь оформить свое желание в слова, как будто ему все еще этого нельзя, как будто это для них до сих пор странно. Он кусает губы, чувствуя, как безбожно краснеет, и уже хочет сказать, что ничего, извиниться и уйти досыпать к себе в кровать, но Антон его опережает. — Ложись. Он приглашающе поднимает одеяло и сдвигается ближе к стенке. Арс в ступоре и нерешительности смотрит на него секунду, но быстро решается, потому что не хочет заставлять Антона ждать, и боится, что тот может передумать. Он быстро ныряет под одеяло и ложится на бок на самый краешек, чувствуя, как сверху на него опускается одеяло — теплое, нагретое телом Антона. Несколько минут проходят в тишине; в приоткрытое окно задувает прохладный ночной ветерок, слышится шум проезжающих машин и лай собак. Арсений пытается различить голос Пса, но не может — собак много, и все они лают наперебой, хоть и где-то далеко. Арс лежит так близко к краю, что его левая нога практически свешивается с кровати; не очень удобно, зато рядом с Антоном. И пусть они сотни раз спали чуть ли не в обнимку, ему все равно неловко, потому что одно дело заснуть вместе случайно и совсем другое вот так — специально. Антон говорит, что он хуманизация слова «неловкость». Арсений громко айкает и дергается, когда его неожиданно ощутимо шлепают чуть пониже задницы. Он резко поворачивает голову и смотрит себе за спину, натыкаясь мгновенно проснувшимся взглядом на приоткрытые губы совсем близко. — Комар, — коротко поясняет Антон. — А, — зачем-то тихо говорит Арсений, укладываясь головой обратно на подушку. — Заебал, блять, жужжать, сука. Он даже не столько кусает, он просто делает «бззз-бззз». — Антон бзыкает ему прямо на ухо, обдавая кожу горячим дыханием, и Арсений тихо хихикает, вжимая голову в плечи. — Она. — А? — Антон оказывается еще ближе, немного склоняясь над ним. — Она. Ну, кусаются самки комары, а самцы питаются только цветочной пыльцой, они… — Арс. — Чего? — Спи, а, — совершенно беззлобно говорит Шастун, и его рука внезапно ложится Арсу поперек живота, и мягко тянет назад, ближе к середине кровати и теплому телу Антона. Арс замирает в испуге, пошевелиться боится и только прислушивается к дыханию Антона, который возится, укладываясь поудобней, и наконец затихает, ткнувшись носом ему в затылок. Арс тихо-тихо вдыхает, будто боясь лишний раз Антона тревожить, и смотрит вниз, на его руку на своем животе. Когда-нибудь он привыкнет. Точно привыкнет. /// — Да, мам, нам точно очень нужно перевезти Пса в город. Арс застывает у двери, так и замерев с протянутой рукой, не решаясь даже вдохнуть. Он никогда не любил становиться случайным свидетелем чьих-то телефонных разговоров или ссор, не любил подслушивать, поэтому и сейчас он бы тоже ушел, но прозвучавшее в разговоре имя Пса заставило его остаться и прислушаться. — Ну ты говоришь загородный дом. Чем не идеальное место для огромной собаки? Из груди Арса вырывается тихий сдавленный ох. Он быстро прикрывает рот рукой и делает еще один осторожный шаг к двери, молясь, чтобы старый прогнивший пол его не выдал. — Он спокойный. Его можно перевезти на машине, а дальше мы сами. Да. Классно, спасибо. И это… пришли в дом упаковку корма. А потом мы сами купим. Арс не знает, что ошарашивает его больше: то, что Антон договорился о перевозе Пса в город или то, что он постоянно говорит «мы». Шаст сбрасывает вызов и почти сразу идет к двери, так что Арс дергается и мечется, думая, стоит ли делать вид, будто он только подошел, но не успевает ничего, потому что дверь уже открывается и перед ним оказывается Антон. Его бровь вопросительно ползет вверх, в руке, частично лежащей на дверной ручке, по-прежнему зажат телефон. Молчание, кажется, затягивается, но Арсений не может выдавить из себя ни слова, и только губы размыкает, к которым почему-то опускается взгляд Шастуна. — Арс, ты че здесь? Арсений молчит, смыкая губы обратно, и чуть склоняет голову к плечу. Антон хмыкает. — Подслушивал? И тихо смеется, когда видит, что щеки Попова ожидаемо покрываются легким румянцем, особенно заметным на бледной коже. — Ну значит для тебя уже не новость, что Пес едет с нами. «С нами». Нет, Арс никогда не привыкнет. Он не находит, что сказать, поэтому шагает к Антону и быстро обнимает его за пояс, укладывая подбородок парню на плечо. Кажется, это первый его не случайный и такой серьезный жест по отношению к нему — думает Антон, приобнимая Арсения за плечи. Тот раньше дергался даже от такого простого прикосновения, как напуганный котенок, и сразу же отскакивал, но сейчас продолжает стоять и даже жмется к Антону сильнее. — Спасибо. Это простое слово, всего семь букв, но сколько всего в каждую из них вложено. /// У Арсения все ноги в комариных укусах, на левом запястье тоненькая красная нить, а тонкие губы обхватывают фильтр сигареты, неумело затягиваясь. В его пушистой копне волос осколками застряли звезды, на бледной острой коленке пластырь — содрал болячку, в которую расчесал комариный укус. Он и сейчас чешется, кашляет, потому что дым, видимо, снова идет не туда, морщится и возвращает сигарету Шастуну, продолжая кашлять. Антон улыбается, хлопает его по спине и тянет сигарету себе в рот, делая две глубокие затяжки. Дым выходит кривоватыми кольцами, но Арс все равно смотрит с восхищением; поправляет зачем-то смешные носки с енотами, торчащие из поношенных бирюзовых кед, и трет нос-кнопку. — Арс, хош цыганочку? Арс откуда-то знает, что это такое, и сразу опускает взгляд, теребя шнурки кед, смешно завязанные вокруг щиколоток. Антон смотрит на него и думает: страх это или смущение. У него самого нет ни того, ни другого, он просто хочет и все. У них не было ни одного поцелуя, и, наверное, пока рано о таком даже думать, оба чувствуют и понимают, что еще не время, но подсознательно хотят и ищут другие способы. Арсений первым взялся курить одну на двоих сигарету, хотя до этого не курил никогда. И пусть он давится и кашляет, жмурится и потом помногу пьет и жует мятную жвачку, но все равно каждый раз, увидев, как Антон курит, незамедлительно просит дать и ему. Антон не предлагает ему новую и пока не хочет задумываться — почему. Хочет, а хули еще надо. Он привык, что если хочется, не надо задумываться «а почему» и «зачем», он просто делает и все. — Не знаю, — тихо говорит Арсений спустя минуту, и в его голосе Антон явно различает смущение. Его это почему-то смешит, и он хмыкает, ловя смущенно-вопросительный взгляд Попова. — Не знаешь хочешь или нет, или не знаешь, что это такое? — Не знаю. Шаст хмыкает, а потом тихо смеется. Арс часто ведет себя, как ребенок, и ему эта деталь в нем нравится, потому что он сам повзрослел очень рано. — Перестань. Теперь это, кажется, прозвучало еще и обиженно, поэтому Антон торопится исправиться и двигается по пледу ближе к Арсению, садясь чуть ли не вплотную. Арс по привычке дергается назад, видимо, собираясь отсесть, но все-таки остается на месте, выглядя, правда, при этом, как насторожившийся котенок — он всегда будет готов убежать, если ему что-то не понравится. Антон снова затягивается и смотрит на Арса выжидающе. Тот медлит секунду, вроде бы дергается вперед, потом в нерешительности снова назад, поэтому Антон первым наклоняется ближе к нему. Арс смотрит из-под дрожащих ресниц, шумно дышит, но губы размыкает. Антон терпеливо ждет, когда он откроет рот пошире, и придвигается еще ближе. Мельком смотрит Арсу в глаза, но тот смотрит только вниз, поэтому Антон наклоняется еще ближе к его лицу и, открыв рот, медленно выдыхает дым Арсению в губы. Слишком близко. Слишком. Они почти соприкасаются губами, потому что Антон зачем-то тянется вперед, из-за чего Арс наоборот наклоняется назад. — Шаст. — Извини. — Антон сразу же понятливо отодвигается и даже отсаживается на свое прежнее место, успевая заметить румянец на чужих щеках. — Да ничего. В голосе Арса Антон различает улыбку. — Кто твои родители? Антон настолько хуеет от этого вопроса, что так и не доносит сигарету до рта, игнорируя даже падающий с нее прямо на трикушки пепел. О родителях его не спрашивал никогда и никто. Ни Поз, ни даже Ира, даже учителя, которые просто приняли, как должное, что он у них учится и даже летом никуда не уезжает. Услышать такой вопрос от Арсения неожиданно. Но не странно. Антон почему-то будто знал, что когда-нибудь он спросит, потому что они столько лет повязаны, и сам Антон знает о родителях Арса все, поэтому ему даже как-то неловко немного и стыдно, что про него неизвестно ничего. Не только о родителях, а вообще, если так подумать: что Арсений о нем знает? Ничего. Целое ничего. — Ты совсем ничего обо мне не знаешь. — Антон бросает окурок в банку из-под кофе и отряхивает руки. — Знаю. — Да нет, Арс. Ты… — Я знаю, что ты любишь кофе с молоком и тремя ложками сахара. У тебя аллергия на рис и ты терпеть не можешь холод. Ты очень любишь сладкое, у тебя даже под подушкой всегда что-нибудь лежит. Когда ты нервничаешь, то можешь выкурить пять сигарет за раз, ты катаешься на скейте и любишь фильм Титаник, но не хочешь, чтобы кто-то об этом знал. — Тогда откуда ты знаешь? — Антон в таком шоке, что может спросить только это. — Нам как-то включали его на уроке, помнишь? И ты так заинтересованно его смотрел, даже рот открыл, — Арс хихикает, и Антон улыбается. — А потом сказал Диме, что обожаешь этот фильм и будешь обожать, сколько бы раз не смотрел. Антону еще никогда так сильно не хотелось его поцеловать. Просто взять и поцеловать, осознанно и потому что очень сильно хочется, потому что то, что сказал Арс, слишком мило и правильно. — Охуеть. — В смысле? — Арс хлопает длинными ресницами и выглядит правда удивленным. — Отец мертв. Лицо Арсения еще больше вытягивается от удивления, а потом сразу становится виноватым, и Антон уже знает, что за этим последует. — Нет, стой. Не говори ничего. Тут не за что извиняться и не потому даже, что ты спросил не зная. Он… — Шастун замолкает и жует нижнюю губу, сглатывает появившийся ком в горле. Столько лет прошло, а до сих говорить о нем неприятно. — Заслужил. /// Хруст человеческой шеи. Худший звук, который может услышать восьмилетний ребенок. Антон смотрит, как тело его отца мешком падает на ковер; слышит глухой вскрик матери; слышит чей-то грубый голос, говорящий, что их — Антона и его маму — больше никогда никто не тронет. В тоненькую щель между дверью и косяком Антон видит маму. Та стоит, прижав руки к лицу, она напугана, на тело отца не смотрит, а к ней вдруг подходит человек — высокий мужчина одетый во все черное. Он обнимает ее. И мама вдруг начинает плакать. А голос мужчины меняется, становясь мягким и даже нежным. Он гладит маму по плечам, что-то говорит ей, но Антон не может расслышать. Он так и стоит под дверью со странной смесью страха и облегчения в душе. И смотрит на лежащее на ковре тело. Так ему и надо. /// — Я тебя понимаю. — Из-за отчима? — Ага. Арс спускает носок пониже и чешет очередной комариный укус; долго задумчиво скребет пальцами, кусает нижнюю губу, отрешенно уставившись в пол, в крышу вернее, они ж на крыше. Антон ловит себя на том, что все это время неотрывно смотрит на него, а в голове как мантра «ты мне нравишься», которое уже не заставляет мучиться мыслями, что он не гей вообще-то, а вполне осознанно помещается в голове, душу греет осознанием, а не пугает; Антону нравится сама мысль, что он может вот так просто смотреть на Попова и знать — они друг другу нужны, они друг в друге нуждаются. Знание, что ты кому-то нужен — бесценно. И если это так бесценно для Антона, то как много тогда это может значить для Арсения? У Антона есть мать, и хотя он проводит с ней так мало дней в году, что едва может назвать ее родным человеком, она у него хотя бы есть. Арс как-то сказал, что ему и этого бы хватило, потому что знать, что ты остался один — страшно. Но он же больше не один. У него есть Антон. И Антон хочет, чтобы Арс об этом никогда не забывал. — Она живет с этим мужчиной? Антон моргает, словно сбрасывая оцепенение, и отводит от Арсения взгляд; тянется за полупустой пачкой сигарет, достает оттуда одну, сует в рот, но не закуривает. — Ага. — Она его любит. — Да, кажется. — И ты типа… сын главы какой-то преступной группировки? Антон хмыкает и снова смотрит на Арса. — На деле не так круто, как звучит. — Да это и звучит не круто, — бурчит Арс, утыкаясь подбородком в колени. — Почему? — Не знаю, — он жмет плечами; этот жест у него слишком привычный, он словно и сам не замечает, что так делает, просто делает на автомате, не задумываясь. — Я даже в книгах никогда эту тему не любил. Антон смотрит на него какое-то время, скользя взглядом по поджатым губам и кнопочному носу, и хмыкает. — Я тоже. Они молчат еще несколько приятных тихих минут, пока Антон снова не заговаривает. — А какие книги ты читаешь? Арс приподнимает голову и смотрит на него со смесью удивления и радости. Кажется, этот вопрос ему пришелся по душе. — Ну-у-у, разные, — он мнется, и Антон даже понимает почему — такие вопросы всегда вроде бы ждешь, любишь и знаешь, что на них ответить, но когда все-таки слышишь, в голове становится пусто. — Люблю книги Мишель Пейвер «Хроники темных времен». Они могут показаться детскими, но я почему-то очень люблю этот мир и могу перечитывать их сотню раз. О, а еще книги М. Д. Лахлана про богов и перерождение. Арс пускается в скомканные объяснения сюжета, взахлеб рассказывает о персонажах и даже подсаживается ближе — неосознанный жест; Антон улыбается, внимательно его слушает, не забывая залипать, потому что вдохновленный и заинтересованный чем-то Арсений — самый красивый Арсений. Человек всегда прекрасен, когда делится чем-то, что ему очень нравится. — Штука с перерождением прикольная, — кивает Антон, откладывая сигарету обратно в пачку. — Умереть и родиться снова, чтобы еще раз найти того, кого любишь. — Даже если не будешь знать, что уже любил этого человека? — тихо спрашивает Арс; Антон видит, как он косо на него смотрит, ковыряя пластырь на коленке. — Конечно, — улыбается Шастун. — Не важно, как и где, главное, что снова можно полюбить того, кого уже любил когда-то. Я бы от такого точно не отказался. Арсений молчит и больше на него не смотрит; в темноте не видно, но у него краснеют щеки. Рассвет приходит в три часа ночи — красивый, стремительный, зарождающийся тонкой полоской где-то далеко за городом и быстро расползающийся по небу. Они сидят, соприкоснувшись плечами; где-то стрекочет сверчок; солнце медленно поднимается, окрашивая небо в красивые нежно-розовые оттенки. Антон хочет всю жизнь иметь возможность вот так сидеть с Арсом на крыше и смотреть на небо. Арс хочет всю жизнь касаться своим плечом антоновского и знать, что нужен. /// Уезжать всегда страшно. Арсению было страшно, когда отчим с матерью решили сослать его в эту школу. Тогда казалось, что его жизнь закончена, что больше не будет ничего хорошего и даже до совершеннолетия он не доживет — простите ему мысли подростка с суицидальными наклонностями, потому что тогда он имел на них все права. Страшно было еще в начале года от мысли, что придется покинуть что-то знакомое и приевшееся, к чему привык настолько, что чувствуешь себя в уютном коконе, за пределами которого большой и опасный такой незнакомый мир. Арс представлял, как сунется в него, нырнет прямо как в воду и мир поглотит его, завертит и выплюнет в самом неизвестном и чужом месте, где все кажется страшным и сложным, а еще очень одиноким и пустым. Сегодня шестое июля — и Арсению совсем не страшно. Вот ни капельки. Мир все еще очень большой, а он слишком маленький, но зато теперь с ним рядом Антон, и поэтому проблема уже не кажется такой глобальной. Вместе они справятся. — Арс, не видел мое зарядное? Арсений отвлекается от фасовки вещей по степени нужности и поворачивается к вошедшему в комнату Антону. На парне огромная черная толстовка в которой он выглядит мягко и уютно, а не расчесанные с утра волосы вздыбились пушистыми кудрями; Арс даже улыбку не сдерживает. — Вон оно. — Машет головой в сторону вешалки за дверью, куда они свешивают зарядки, наушники, вещи, в общем все, что некуда деть. — Я ж вроде его на кровати оставлял. — На полу оно было, — застегивая спортивную сумку, говорит Арс. — Я повесил на место, чтоб не потерялось. — Спасибо, что ты есть. Арсений снова улыбается, хотя, кажется, и не переставал, просто губы тянутся еще шире, а внутри сердце бешено бьется о ребра. — Прокатимся на колесе? Антон подключает зарядное к телефону, кладет его на батарею, те все равно не топятся, и бахается на свою кровать, сразу подминая под локоть подушку. — Ну типа в последний перед отъездом раз, — добавляет Шастун, когда так и не дожидается от Арсения никакой реакции. — Последний раз звучит ужасно, — хмыкает Арс. — А первый раз? Арс пыхтит и, развернувшись к Антону, смотрит на него наигранно недовольно, но уголки губ все равно предательски тянутся вверх, потому что Шастун лыбится совершенно незаконно. — Иди ты, — беззлобно и с улыбкой отмахивается Арсений. — И в лес надо сходить. Пусть Пес тоже последний раз побегает по родным просторам. Но там, куда мы едем, тоже лес есть. Прямо за домом. Можем ходить туда хоть каждый день. Антон продолжает говорить о возможностях их нового дома, о лесе, о большом участке с бассейном, а Арсений слушает и поверить не может. Их. Их новый дом. Большой двухэтажный домище в каком-то престижном поселке, откуда они смогут с легкостью ездить на учебу и содержать Пса, где круглый год есть горячая вода и отопление, где большие панорамные окна и просторные комнаты. Арс слушает, как Антон добавляет ко всему этому новость о том, что им нужно будет закупиться едой для себя и Пса, купить новых шмоток и, возможно, плойку, потому что старая осталась на хате матери и Антон почему-то не хочет ее забирать. О количестве денег, которые будут потрачены на все это, Арсений старается не думать. Как и о том, что все так сложилось. Как в сказке. Иначе и не скажешь. Иногда Арсению кажется, что все, что сейчас происходит — просто длинный прекрасный сон. Или он все еще лежит в больнице без сознания после утопления и все происходящее — кома, которая является одним большим миром, где все может быть так, как ты хочешь. Арсу все еще бывает неловко, но он всеми силами старается привыкнуть к мысли, что они с Антоном вместе. Не в смысле, что вместе учатся, живут в одной комнате, а скоро переедут в новый дом, навсегда уехав из этого города. Они вместе, как пара. Арсу было необычно и немного смешно видеть, как произнося эти слова, Антон мнется и даже немного краснеет. Кажется, он впервые видит его таким. Уязвимым. Сам он тоже смущается и краснеет не только ушами, но улыбается, пряча дрожащие руки в карманы толстовки, потому что это слишком. Как до этого все-таки дошло? В тот день на озере ему казалось, что все испорчено навсегда, что они больше никогда не будут даже общаться, что, собственно, потом и стало правдой, но кто бы знал, что такое отношение Шастуна к нему имеет за собой какой-то резон. Антон боялся. Боялся до такой степени, что не смог придумать ничего лучше, чем взять и все разрушить. Он боялся своих чувств, боялся самого себя и того, что ощущает, боялся того, что в нем зародилось и крепло с каждым взглядом, с каждым словом, с каждой секундой, проведенной рядом с Арсением. Сколько раз Антон за это извинился — не сосчитать. Разговор у них об этом был всего один, зато какой. Такого Антона Арсу видеть еще не приходилось хотя бы потому, что Антон плакал. Они снова были возле этого чертового озера, сидели на траве у самой воды, касаясь ее босыми ногами; Пес носился где-то за их спинами, а в глаза било яркое солнце, но настроение от этого не поднималось ни у кого. Сколько всего Антон на него тогда вывалил. Кажется, так много о себе Шаст не рассказывал никогда. Антон для Арсения слишком много значит и слишком ему дорог, чтобы он смог поделиться этим с кем-то еще; хотя Антон и не говорил, что нельзя, Арс все равно знает — это должно оставаться между ними, только между ними и ни одна живая душа никогда не узнает, что же на самом деле Шаст ему рассказал тогда на озере. Он может только сказать, что это очень все поменяло и еще сильнее их сблизило, оставив всю неловкость и страх позади, скрепив их так сильно, что и не отдерешь, да и не захочется. Никогда. Арсений Антона любит. По-настоящему. Не так, как в фильмах и не так, как в обычной жизни; любит не словами, а действиями, любит оглушительно громко и вместе с тем очень-очень тихо. Антон не говорит ему три этих слова, но Арсений и так знает, что Шаст его тоже любит. Так же сильно и так же навсегда. Он тоже показывает это жестами, когда накрывает Арса вторым пледом и следит, чтобы он не забыл поесть; когда спрашивает, как он спал, выспался ли и чего хочет на завтрак. Когда просто находится рядом, садясь плечом к плечу, словно, чтобы лишний раз напомнить «я здесь». Арс против воли шмыгает заложенным носом, чем и привлекает внимание сидящего рядом Шастуна, который тут же к нему поворачивается, и взгляд его от вопросительного сменяется на вопросительно-обеспокоенный. — Арс, ты чего? Арсений делает еще один шмыг, даже громче предыдущего, но улыбается, и на лице Антона появляется недоумение. — Опять растрогался? — через секунду с улыбкой спрашивает Шаст, и Арс порывисто кивает, глядя ему в глаза, чувствуя, как вокруг расцветает весенняя зелень. — О-о-ой. — Антон с улыбкой цокает языком и наваливается на Арса, едва не ложась к нему в руки; Арс рассеянно приобнимает его и тычется носом в место под ухом. — Щекотно, — со смешком говорит Антон. — Ты че там, принюхиваешься, лис? Арс тихо смеется и уже смелее зарывается носом в волосы Антона. /// — Что еще за прощальный вечер? — Пацаны хотят последний раз собраться вместе и побухать. — Похоже на похороны. — Ну да, — хмыкает Антон. — На похороны прошлой жизни. — Ну иди, че, — жмет плечами Арсений, кладя в рот маленькую сушку. В последнее время он, кажется, только ими и питается. — Так ты тоже идешь, — бахаясь на кровать, заявляет Шастун. Арс медленно хрустит сушкой, продолжая смотреть на Антона, который подключает ноут к зарядке и нажимает на кнопку включения, ерзая на скрипучем матрасе. — Зачем? Антон поднимает на него удивленный взгляд, а потом снова смотрит в экран. — За тем, что иду я — идешь и ты, — твердо отвечает он. А потом, помолчав, добавляет. — И пацаны тебя тоже звали. Необычно. Но с момента начала отношений с Антоном Арс начал привыкать к таким странностям и мириться с ними. * Из компании Антона из общаги не съехали только Макар и Дима. Соболь уехал еще неделю назад, а Кузнецова через три дня после него и, наблюдая за тем, как комнаты стремительно пустеют, становясь холодными и одинокими, Арс чувствовал целое ничего. Они собираются в гостиной, которая без всей этой толпы выглядит необжитой и заброшенной; на столах не стоит посуда, в раковине тоже пусто, пропали бокалы из верхних шкафчиков и еда из холодильника — там лежит только оставленный или забытый кем-то кусочек сыра. Макар заявляет, что скучно и слишком «по-гейски», поэтому зовет десятиклассниц из соседнего корпуса, с которыми они и раньше тусовались, но не так часто, как хотелось бы. Девчонки притаскивают за собой еще десять человек и опустевшая было общага враз возвращается в былое состояние балагана, когда шумно и душно, когда пахнет людьми и алкоголем, когда не протолкнуться и из-за этого приходится жаться друг к другу, потому что со всех сторон тебя мнут люди. Арс такой перспективе в принципе рад, потому что у него есть весомый аргумент, чтобы сидеть в углу дивана, тесно прижавшись к сидящему рядом Антону, который пьет и курит, курит и пьет, смеясь фальцетом над рассказами Ильи и иногда даже чуть заваливаясь на Арсения в порывах смеха, чем ставит его в тупик и заставляет краснеть, кажется, даже носом, потому что здесь слишком много людей и все смотрят. Почему у него ощущения, что все всё знают и осуждают? И смотрят только на них. Арс то и дело бродит затравленным взглядом по выпивающим людям, пытаясь выцепить чей-нибудь взгляд, наполненный отвращением, но ничего такого не находит — все как пили, так и пьют, громко смеются и играют в карты на раздевание, Аня с Дашей… целуются. Арс неверяще смотрит, как Аня, сидя на дашиных коленях, жадно целует ее, держа ладонями ее лицо, а Мартыненко улыбается, и ее руки лежат на бедрах Захаровой. У самых краев короткой юбки. И никто на них даже не смотрит. А ведь они сидят посреди комнаты, на стуле, вокруг полно народу и всем, кажется, абсолютно наплевать. У Арсения в голове короткое замыкание случается; он еще минуту бесстыдно смотрит на девушек, пока не понимает, что откровенно пялится и сразу торопливо отводит взгляд. Шумно сглатывает, косится на Антона, который съезжает ниже по дивану и наклоняется на него, удобно устраиваясь. В его руке по-прежнему бокал, на губах расслабленная пьяная улыбка и ни намека на смущение или зажатость. В алкоголе ли дело или в чем еще, но Арс, не выпивший ни капли, его не понимает и все еще боязливо осматривается, неожиданно натыкаясь на взгляд Позова. Сердце сразу испуганно заходится в груди, глаза становятся больше; Арс напрягается весь, готовясь к чему-то ужасному, но Дима вдруг коротко улыбается и отворачивается. Арс моргает быстро и встает с дивана быстрее, чем успевает подумать — зачем. Слышит возмущенно-удивленное «эй» от Антона, который валится на спину, но не оглядывается на него и решительно идет к Диме. Тот смотрит на него снизу вверх, потому что сидит в кресле, и взгляд у него немножко поплывший, но не слишком, чтобы нельзя было с ним поговорить. — Можно тебя на минутку? Поз жмет плечами и встает с кресла; его немного шатает и Арс тянется придержать его, но Дима резко убирает его руку и совершенно по-дедовски ворчливо тянет: — Са-а-ам. Арс коротко улыбается и отходит, пропуская Диму вперед. Они выходят на крыльцо — моросит дождь, создавая тихий шелест, а легкий ветерок приятно освежает уставшую от шума и духоты голову. — Я знаю, че ты хочешь сказать. Арс смотрит на него, а потом снова переводит взгляд на лужи на дорожке, ведущей от крыльца. — И ты не против? — А почему я должен быть против? — Дима фыркает и поворачивается к нему лицом. — Я батя его, что ли? Или твой? Арс жмет плечами, мысленно уже слыша вздох Антона на этот жест. — Ну-у-у. — Мысль не идет, и Арс вздыхает. — Не знаю я. Ничего не знаю. А кто-то еще понял? — Да все, кажется, — легкомысленно говорит Дима, но, заметив в глазах Арсения неподдельный испуг, смягчается и мгновенно меняется в лице. — Слушай, Арс, даже если кто-то и против, вас это ебать не должно. У вас наконец-то все отлично, как я погляжу, и я рад. Серьезно. Могу тебе точно сказать, что всем присутствующим точно насрать, кто кого трахает, все мы проще к этому относимся и не лезем в чужую жизнь. Пока не полезут в нашу. — Дима добавляет последнюю фразу немного с улыбкой, которая слышится в его голосе, и Арс смотрит на него. Позов подмигивает и тихо смеется, а потом шагает ближе и хлопает Арсения по плечу. — Арс, расслабься. Все закончилось. Он не говорит, что «все» и уходит, оставив Арса на крыльце с дождем и своими мыслями, которые путаются, несмотря на полностью трезвую голову, и все сводятся к одному — все хорошо. Теперь точно. — Арс, иди к нам! Арсений медленно плетется к дивану на котором валяется (иначе и не скажешь) Антон, и садится рядом, намеренно игнорируя то, что больше там никто не сидит и места много, и садится вплотную к Шастуну, чувствуя, как тот по-собачьи бодает его головой в бок. — Мы собрались играть в «Передай другому», будешь с нами? — А как надо играть? — Ты не знаешь? — удивленно охает Аня, неожиданно оказываясь рядом. — Смари, — басит Макар, подсаживаясь к ним. — Берешь карту. — Он достает из колоды одну и демонстрирует ее Арсению. — Лепишь себе на губы. — Он делает и это и дальше продолжает говорить уже сквозь карту, так что его бубнеж с трудом получается разобрать. — И стараешься без рук передать другому человеку, так же в губы. — Он тянется к Арсу, но тот резко наклоняется назад и неловко смеется. Ну и игра. Вот так сразу, с места в карьер, из комфортной зоны во что-то новое и такое… откровенное. Чересчур откровенное. Арс всего на секунду представляет, как передает карту Антону, как она отказывается прилипать и им приходится плотнее прижиматься губами… Нет. — Не, спасибо, я… я не буду играть, — чуть отсаживаясь, мямлит Арс. — Да в смы-ы-ысле? — тянет Антон, с кряхтением садясь на диване. — Ну А-а-арс, ну давай. Ну, пожалуйста. — Да, давай, чтобы круг шире получался. — Аня тянет его за руку, но Арс пытается ее вытянуть и тут же попадает в загребущие лапы Шастуна. — Антон, скажи ему. Арс смотрит на них по очереди и почему-то совершенно не в тему думает, что Захарова с Антоном как брат и сестра, такие, которые разнесут вашу квартиру и сожгут школу, а потом пойдут объедаться вкуснятиной в Маке. Арс открывает рот, чтобы уже что-то возразить, но едва не откусывает себе язык, когда на собственное колено ложится горячая ладонь Антона. Резко повернувшись к нему, Арс вопросительно приподнимает брови, но встречает такой взгляд, что внутри все скукоживается. И становится только хуже — лучше — когда Антон к нему наклоняется, слишком близко, к самому уху, так что даже касается его теплыми губами. А уж когда он заговаривает, Арсению и вовсе становится хреново. — Я знаю, что ты стесняешься. Но попробуй хотя бы разок. Не захочешь — уйдешь. Арс уже хочет уйти, потому что внутри поднимается что-то странное и незнакомое, но очень-очень приятное, заставляющее краснеть, потеть и задыхаться. Пока Арс пребывает в этом состоянии, ребята уже рассаживаются, создавая круг, и их последовательность не строго «мальчик-девочка-мальчик-девочка», а рандомная, так что рядом оказываются Макар и Коля, Вероника и Аня, сам Арс и Антон рядом с которым сидит Даша, недовольная тем, что Захарова так далеко от нее. — Я начинаю, — говорит Аня и прикладывает карту к губам; та прилипает не сразу, девушка задирает голову и резко поворачивается к Коле, а не к Веронике, буквально впечатываясь в его губы своими. Они мычат и смеются, потому что карта не липнет, или — Арс даже щурится, присматриваясь — кто-то упорно делает вид, что не липнет. Все это как-то слишком затягивается и Макар недовольно бурчит, чтобы разлеплялись уже Аня с Колей. Никто, кроме Арсения не замечает, как недовольно на все это смотрит Даша. Дальше карта движется достаточно быстро, так что Арс, задумавшись над чужими проблемами, не успевает морально подготовиться и испуганно дергается, когда к нему поворачивается Саша, глазами умоляя его уже принять эту сраную карту. Арс мнется еще секунду и все-таки подается вперед, тычется в губы Грейнер, как слепой котенок, делает это слишком резко, снова чувствует себя неловко и ни к месту, но карта неожиданно быстро липнет к его губам и он торопливо поворачивается к Антону, замечая, как он улыбается. Раз. Сердце бьется так бешено, что начинает тошнить. Два. Арс сглатывает, чувствуя, что карта вот-вот отвалится. Три. Он смотрит на Шастуна и его щеки горят праведным огнем. Четыре. Карта медленно, но верно отлипает и Арс, резко зажмурившись, рывком подается вперед, слепо тычась в губы Антона. Пять. Это пиздец. Карта, видимо, не хочет прилипать, потому что Арсений не понимает почему еще Антон так сильно давит на его губы. Его размазывает от мысли, что они впервые так близко, но еще больше загорается смущение, потому что здесь столько народу и все это видят, боже. Антон отстраняется, и Арсений только сейчас, делая глубокий вдох, понимает, что все это время не дышал. Звуки приглушаются, он смотрит, как Антон быстро передает карту Даше, а та так же быстро отдает ее Макару. Круг заканчивается и тут становится известен новый пунктик этой веселой игры. Макар достает откуда-то ножницы. — С каждым следующим разом карта будет становиться все меньше, ребята, — совершенно по-скотски ржет Макар, пока у Арсения все еще горят уши, щеки, шея и даже, кажется, задница, на тяге которой он отсюда и съебется. Нужно было уйти пока не поздно, и кажется, что и сейчас еще не совсем поздно, но он сидит, словно прирос к дивану и смотрит, как карта снова стремительно приближается к нему. К пятому кругу из игры вылетают Коля, Вероника и Вадим, а карта становится непростительно крохотным кусочком картона, который теперь еще сложней присобачить к губам, и не то, что к чужим, к своим-то невозможно! Макару приходится передавать карту Позу и в этот момент его идеальная техника его подводит — карта падает, и Илья ловит ее руками под радостные вопли друзей. — Надо уходить на пике, Макар, — смеется Антон. — Да, и после поцелуя с Позом. — Макар прикладывается к бутылке с пивом. — Ты не задел, — заявляет Дима. — Я почувствовал! — недовольно восклицает Макар, проливая пиво на футболку. — Эй, вы дальше играть будете? — спрашивает Аня. На этот раз она оказывается рядом с Дашей и та выглядит хоть и наигранно недовольной, но все равно улыбается, когда Захарова берет ее за руку. Они с Антоном единственные кто не менялся ни с кем местами. Все так или иначе попересели, «целуясь» с разными людьми, а они так и остались сидеть на диване, слепившись, как пельмешки в кастрюле. Когда теперь уже очутившийся рядом Дима передает ему карту, удерживая ее разве что не силой мысли, Арс быстро клюет его в губы, «сцеловывая» остаток карты и поворачивается к Антону, понимая, что то был не пиздец. Пиздец вот он. Антон сам наклоняется к нему и расстояния между ними становится еще меньше. Воздуха, кстати, тоже. Арс хочет вдохнуть, но тогда он уронит карту, поэтому приходится терпеть, глядя, как Шастун перед тем, как взять карту, мокро облизывает губы. Следующее происходит как в замедленной съемке тупыролого американского ситкома: Шаст придвигается близко-близко, Арс смотрит на его прикрытые глаза и светлые ресницы, на родинку на носу и невольно приоткрывает губы чуть больше нужного; он даже, кажется, не замечает в какой именно момент картонка отлипает и падает на пол между их ногами, а теплые и влажные губы Антона касаются его собственных в детском недопоцелуе. Тишина стоит такая, что слышно, как за окном шелестит дождь. А потом слышится протяжное и дружное «ооой» и Арс отпрыгивает на другой конец дивана, чувствуя, что в комнате становится нестерпимо жарко и душно, так что даже дышать становится тяжело. — Как мило, — улыбается Даша, — Арсений так засмуща-а-ался. — Ну с кем не бывает, бля, — спокойно говорит Поз, но в его голосе слышится улыбка. — Арс проиграл, кстати. — Да, режьте карту. — Да тут уже, блять, резать нехуй. Все внимание как-то снова перескакивает на игру, Вадим с Никитой уходят покурить, а Вероника на кухню за виноградом и яблоками, которые попросила Аня. Арс сидит ни жив ни мертв и боится даже смотреть в сторону Антона, который в обратку буравит его взглядом, не отвлекаясь ни на секунду. — Арс. Арс трусливо молчит. Антон садится еще ближе — куда ближе-то! — и толкает его плечом. — А-а-арс, — со смешком тянет Шастун, снова толкая. — Ну Арс. Чего ты так распереживался? — Не получив реакции, Антон вдруг заводит руку назад и приобнимает Арсения за талию, но тот сразу же дергается, привставая. — Тих, тих, тих, Арс. — Антон давит ладонью на его плечо, вынуждая сесть на место, и наклоняется непозволительно близко, посылая волну мурашек и жара по телу. — Все нормально. Они не против. Ты же видел Аню с Дашкой. — Реакции снова нет, но Арс уже хотя бы не пытается убежать, и Антон смелеет, снова кладет ладонь ему на поясницу и мягко поглаживает. — Расслабься. Никто ж тебя за это не убьет. Арс хмыкает и хочет сказать, что вообще-то хотели, но понимает, что прямо уж убить его никогда не хотели, а поколачивали точно не из-за ориентации, потому что кроме Антона о ней никто и не знал. Просто он был не таким, не вписывался в картину мира некоторых людей и потому подвергался нападкам. Как жаль, что всю школьную жизнь Антон дружил не вот с этими ребятами. Сейчас Арсу даже как-то грустно с ними расставаться и впервые с момента решения уехать он чувствует тоску. Повернувшись к Антону, Арс мельком смотрит на его губы, но потом быстро переводит взгляд к глазам. Находясь так близко, Арс снова чувствует смущение, но еще и жар где-то за грудиной, который окутывает все тело, заставляя вскипать кровь, словно это он тут выпил. Он замечает, что Антон смотрит на его губы и облизывает свои; Арс невольно зеркалит его жест и в этот момент Шаст как-то странно вздыхает, а потом вдруг тянется к нему. — Антох! Арс не может сдержать разочарованного вздоха. Антон недовольно поджимает губы, пыхтит и смотрит на позвавшего его Макара. — Ну что? — Ватолин с Сипачевым пиццу хотят заказать. Будете? — Я буду, — встревает Аня. — С ананасами. — Извращенка. — С грибами закажите, ребят, — потянувшись, выдыхает Даша. — Шаст, ты будешь не? — Да буду, буду, — вздыхает Антон, секунду думает и говорит. — Любую ваще, мне похуй. Жрать хочу, любую съем. — Понял. Макар снова уходит, за ним хвостиком бежит Аня, но в гостиной все равно еще остаются бухающие и пиздящие о чем-то Димка с Вадимом и курящие у окошка Саша с Колей. Антон снова лезет к Арсу, но тот мягко выворачивается, хихикая, когда Шастун дует губы и тычет пальцем ему в бок. — Щекотки боисся? — Теперь Антон лезет к нему уже руками, начиная щекотать, и Арс смеется, отскакивая еще дальше. — Боисся, Шаст, не надо. Но этого говнюка теперь не остановить; поняв, что уловка действует, Антон щекотит его с удвоенной силой, так что Арс смеется громче и, в попытках отвертеться, валится на спину, начиная отпихивать Шастуна уже ногами. — Эй, ну вы хоть не при всех, — проходя мимо дивана, хмыкает Мартыненко. Арс замирает, забывая даже про щекотку, но Даша подходит к столику, берет с него бутылку пива и как ни в чем ни бывало, будто ничего и не происходит, идет к Веронике. А ничего ведь и не происходит. Да? Если так посмотреть. Ну подумаешь, играются, в конце концов друзья могут так делать. Арс не понимает, зачем пытается находить какие-то оправдания, если Антон ему уже все сказал — никто не против и всем срать. То же самое сказал и Дима, так какого хера Арс остается единственным, кто до сих пор чего-то боится? Сложно, наверно, поверить в то, что можно вести себя так открыто и не бояться получить. Сложно быть собой и не бояться. Сложно поверить в то, что не все люди одинаково плохие. — Не, ну я так не играю, ты не реагируешь, — отодвигаясь, бурчит Антон. Арс секунду лежит, глядя в грязно-серый потолок, а потом резко садится и начинает сам щекотать охреневшего от такой подставы Антона. В итоге они оказываются на полу и ржут так громко, что с улицы на этот гогот возвращаются вышедшие покурить пацаны и дружно закатывают глаза, когда понимают, какой детской ерундой занимаются эти дурики. До самого утра они только пьют, едят, смотрят сериалы или танцуют под Бузову, смеются в голос и обнимаются, радуются и живут. Засыпая на коленях Антона, Арс размыто думает, что начинает любить эту жизнь. /// В день, когда они уезжают, на улице стоят сухие и безжалостные тридцать четыре градуса. Антон потеет в одной футболке и не снимает солнечные очки, а Арс впервые надевает на улицу шорты и не стесняется своих открытых ног. Проводить их идут Дима, Макар и Даша с Аней; они своей шумной толпой идут по узкой тропинке, переговариваются, шутят и курят, передают друг другу бутылки с газировкой и соком, и смеются так громко и заразительно, что не хочется уезжать. Эта мысль удивляет, а еще расстраивает, и Арсений старается ее не развивать. Они будут видеться. Точно будут. И переписываться тоже, созваниваться, и хотя это все не совсем то, Арс рад, что эти люди в принципе есть в его жизни. Позавчера из города на лето уехал Сережа, и Арс впервые рад, что друг решил переехать в Питер, потому что раньше считал, что они никогда не увидятся, а теперь была возможность найтись. Позов тоже собирается поступать в Питер, а потом подтянутся и Даша с Аней, к которым Арс за эти несколько дней успевает сильно привязаться. Есть надежда, что их компания снова соберется и все будет по-другому, но так же хорошо. Из Дашиного телефона Мэт Кирни поет Miss You и Арс думает специально это она или нет. Арс обещает себе не раскисать, но на остановке его накрывает. В этом городе не было ничего хорошего. Никогда. До последних нескольких месяцев. И он бы никогда не подумал, что настанет день, когда он не захочет что-то менять, не захочет уезжать и даже будет скучать по кому-то, кто останется здесь. Он немало настрадался в этом городе и в свое время выплакал целые реки; когда отчим привез его сюда, когда мама умерла, когда оказалось, что человек, которого он любит его ненавидит. Оглядываясь назад, Арсу все это кажется страшным сном. Он улыбается, радуясь, что проснулся и погода теперь хорошая, расцветает зелень, в которой хочется утонуть и которая греет получше солнца. Они так обнимаются на остановке, как будто дружат всю жизнь и больше никогда не увидятся. Макар до хруста сжимает его в своих медвежьих объятьях и даже приходится попросить, чтобы тот дал ему подышать. Аня обнимает его крепко, сверху наваливается Даша, Дима обнимает коротко, хлопает по плечу и просит обязательно написать, как доедут до места. Антон смеется с него и называет мамочкой, а Позов, хоть и смотрит недовольно, но все равно улыбается. Автобус приезжает еще через десять минут и они тратят еще пять на повторные обнимашки. Когда водитель, видимо, уже теряя терпение, сигналит им, и Антон тянет его к открытым дверям, Арс чувствует, как мерзко начинает щипать глаза. Он быстро отворачивается, чтобы девчонки с пацанами не видели, и заходит в автобус, втаскивая за собой чемодан. Пока он глотает слезы и сопли на самых дальних сиденьях, Антон платит за проезд и идет к нему. Ставит их чемоданы так, чтобы не мешались в проходе и со вздохом плюхается рядом. Арс надеется, что он не спросит, но Антон спрашивает. — Арс, ты чего? Ты плачешь, что ли? — Н-нет, —чертов голос дрожит и выдает его, поэтому Арс уже не видит смысла отнекиваться и шмыгает носом, слышит смешок сбоку и, хмурясь, бубнит. — Не смешно. — А я и не смеюсь, — улыбается Антон. Арс все-таки смотрит на него и, видя эту широкую улыбку, не сдерживается и улыбается сам; Антон толкает его плечом и хочет взять за руку, но Арсений быстро отводит ее в сторону — они на людях. — Тут люди, Шаст. — Ну да, — внезапно соглашается Антон. — Кстати. Пес уже почти доехал. Его же раньше увезли. — А где его оставят? — нервно спрашивает Арс. Антон успокаивал его миллионы и миллиарды раз, что с Псом все будет в порядке, его заберут проверенные надежные люди и в хороших условиях доставят до их дома, но Арс все равно, стоит только затронуть тему транспортировки Пса, начинает паниковать и нервничать, потому что переживает, что Пес может… что-то может. У него никогда нет конкретики и Шаст сразу говорит «ну вот и нечего бояться», но он все равно боится. Они вдвоем долго играли с Псом в лесу, прежде чем тот все-таки согласился пойти с ними к машине, в кузове которой Арс еще долго с ним разговаривал, гладил, успокаивал, сидел так долго, как только мог, чтобы заставить собаку поверить, что все в порядке и они встретятся. Но Пес на удивление смотрел на него не тоскливыми, а умными и понятливыми глазами, на что Антон в шутку сказал, что Пес считает их дураками и прекрасно знает, что они скоро увидятся. Шаст вжикает молнией на кармане рюкзака и достает оттуда телефон с наушниками; долго возится с проводками, старательно распутывая с высунутым языком, и Арс с улыбкой любуется им все это время, понимая, что очень хочется поцеловать его хотя бы в щеку. Правда, он тут же своих мыслей стесняется и, чтобы отвлечь себя, тянет руку к Антону. — Давай помогу. Арс забирает наушники из рук Антона, мысленно хихикает с того, что узелков стало в два раза больше и принимается сосредоточено их распутывать, краем глаза видя, что Антон за ним тоже наблюдает. Пристально. Но уже так привычно, что даже не вгоняет в краску. Первое время Арс не знал куда себя деть и постоянно краснел, начинал заикаться и пытаться свалить немедленно, что всегда смешило Антона до икоты. Но это продолжалось так долго, что в какой-то момент — Арсений не понял в какой точно — взгляд Антона перестал быть давящим и смущающим, а стал приятным и даже желанным, потому что теперь ему нравилось, что Антон смотрит. — Какой же у тебя нос прикольный. Арс отвлекается от распутывания наушников и смотрит на Антона — тот привычно тепло улыбается и Арсений не устает повторять, что красивей улыбки он в жизни не видел. — Что прикольного? — Он как кнопка, — просто поясняет Шаст, а потом вдруг тыкает в его нос кончиком пальца. — Буп. Арс сводит глаза к носу и это смешит Антона еще сильнее. — Ну все, хорош, — все-таки смущается Арсений, протягивая Шастуну наушники. — На. — Как ты, блять, это сделал? Они долго слушают музыку в одних наушниках, Антон постоянно ерзает, дергается, шевелится, и наушник Арса то и дело выпадает, но его это совсем не бесит. Они слушают Драконов, Пиэлси и ЛСП, тихо подпевают «Монетке» и «Ок», а на «Белом танце» Арс замечает, что Антон клюет носом. Вытащив наушник, Арсений с умиленной улыбкой смотрит, как Антона то и дело тянет то вперед, то в бок, но он упорно борется со сном, хотя глаза его слипаются. В автобусе тепло и тихо, уже стемнело и стоит приятный уютный полумрак, Антона развозит окончательно, так что он качает головой, как болванчик, пока Арс все-таки мягко не наклоняет его себе на плечо. Шаст сразу закрывает глаза и пристраивается поудобнее, а Арс улыбается, понимая, что у него уже рвется лицо от постоянных улыбок и что никогда в жизни он не улыбался так много. Антон всхрапывает, а Арс трется носом о его пушистую макушку, радуясь тому, что на задних рядах их никому не видно, и переводит взгляд в окно. За ним улицы-улицы-улицы, редкие фонари и темнота; под боком тихо спит Антон, согревая своим теплом так, что даже становится жарко. Арс чувствует, что начинает засыпать и сам, и решает не откладывать с этим — прислоняется к стеклу и закрывает глаза. Впереди будет еще немало всего. Им нужно выспаться.