their trues, our lies

Иногда обычай говорить «доброе утро», здороваясь с кем-либо в первой половине дня казался ему до ужаса странным. Веяло от него какой-то предвзятостью, казавшейся в некоторые дни в особенности мерзкой, что ли: он считал, никто не смел определять день, единый для всех, единственным качеством. Кроме того, само понятие доброты для него уже давным-давно погрязло в стереотипной черни: думать о ней не хотелось априори. Но это было всего-навсего жалкое мнение, исключенное из большинства. И едва ли что оно смогло бы поменять, как бы далеко ни зашло. Кокичи фыркает, неморгающим взглядом впериваясь в картину перед собой. Первой вещью, что он увидел, открывая глаза этим ранним неизменно дождливым утром вместе с резвым звоном будильника, была витающая в воздухе пыль, заставлявшая хотеть чихнуть. Серое небо осветило комнату в извечный унылый, а желания подниматься на ноги не было и в помине, что, впрочем, не казалось такой уж новинкой. Первой вещью, что он услышал в это ненастное сегодня еще до назойливого звонка, был стук дождя об оконные стёкла, едва перебиваемый его собственным дыханием и мерным тиканьем настенных часов, доносящимся из коридора. Напускное умиротворение расползалось по стенам квартиры с самого утра: и было поразительно, как легко то рассыпалось в щепки. С самого начала день показался паршивым и не сулящим ничего хорошего, думал он, неаккуратно и быстро натирая зубы щёткой, еще через трель льющейся из крана небольшой струи улавливая, как Кайто перестает храпеть, но не сразу придавая этому слишком большое значение: мало ли что Момоте могло там приспичить. Кокичи вздыхает про себя, расслабляясь в плечах. Должно быть, ему все же стоило прислушаться к своему чутью и смотаться из дома куда подальше с утра, изолируя себя от потенциальной проблемы; должно быть, ему вообще просыпаться этим днём не стоило, проигнорировав все свои назревшие на день планы. Так, может, он и мог бы избежать того, что произойдет. Но было поздно. Кокичи тихо, практически неслышно и незаметно, ловит в свою ладонь сиплый смешок. Кайто грузно выдыхает, прикрывает глаза, зарывается в чёлку пальцами, вытягивая из себя вопрос будто бы через силу. Его волосы не уложены и смешно топорщатся, беспорядочными фиолетовыми вихрами спутываясь в воздухе — он, должно быть, еще даже не брал расчёску в руки сегодня. Да и вид в целом у него заспанный и, как водится, впрочем, не особо догадливый, — Кайто всегда спал помногу, работал в вечернюю смену и не особо любил, когда его будили. Но сегодня он не отдыхал и семи часов, судя по всему, — видно, что-то случилось. Но у Кокичи не было никаких сил думать о том, что же это могло быть. Да и не то чтобы, впрочем, хотелось и было нужным: Кайто выдал всё сам. — Что ты хочешь на день рождения? — отскакивает от стен небольшой гостиной, заставляя Ому вздернуть брови от неожиданности. Кайто хмурится, морщится, кривит лицо как может — ему неприятно это говорить, гордость щекочет, это и ежу ясно. Но даже так, даже понимая это лучше кого бы то ни было еще на этой планете, Кокичи был готов поклясться, что обронил с губ тихое «что?», рассеявшееся в потоке забивших голову своим вихрем мыслей. Совсем не свойственное ему, оно заставило сердце сжаться в ледяных скобах в считанные мгновения.

«Ты всегда должен понимать всех с полуслова, слышишь? Всегда, абсолютно, абсолютно всегда.»

 — Того, чтобы ты помолчал хоть часок было бы с лихвой достаточно. Можешь не утруждаться, — беззаботно хмыкает Ома, хватая с комода свой телефон и заваливаясь рядом сбоку. Он давит на себя, он говорит через силу, он самому себе, если честно, доверить что-то боится — что уж говорить об этом дураке, развалившемся в полуметре. Красный диван с торчащими изо всюду тёмными нитками противно скрипит, режет уши и перебивает пытающий такт часов, который сегодня был отчего-то особенно чёток. Кайто смотрит. Кайто молчит. Кайто думает. Кайто делает это хуже всех, кто есть на всём свете, и Кокичи совершенно-абсолютно-в-точности прав, считает он, кусая губу едва не в кровь, чтобы пресечь все звуки: боль ведь глушит лучше всего, помогает лучше всего, губит лучше всего; она никогда его не подводила. «Опять связи нет», — выдыхает он в мыслях с досадой, когда ему кажется, что вместе с этим воздухом из него выходит что-то ещё. Неуловимое, странное чувство, уходящее в неподходящие моменты и возвращающееся, когда уже не нужно, название которому он никак не мог придумать, но знал, что скоро оно снова наполнит его лёгкие со всей своей ненавистной до глубины души желчью.

«Ты уже должен был привыкнуть.»

 — Я серьёзно. Кокичи притворно охает, вытягивая ноги, когда Кайто смеряет его упрямым взглядом и вдруг хватает за плечо. Руки у него грубые, ледяные, а мозги какие-то невесть недалекие — давит сильно, до боли, останутся синяки: как вовремя, просто смешно. Ома, что уж говорить о Кайто, до сих пор не понимал, как они пришли к тому, что имеют сейчас, вспоминая все эти их стычки из старшей школы, споры и драки, — вся их параллель знала тех как на редкость долбанутых соперников и чуть ли не заклятых врагов: всем сразу стало понятно, что их отношения не заладились с самого начала и вряд ли станут лучше вообще когда-либо. …Однако жизнь всегда любила приносить сюрпризы: хорошие, плохие, откровенно мерзкие, — всё это было делом чистой случайности и совершенно, если честно, не было желанным. Но, как бы то ни было, ни один из них — ни Ома, ни Кайто, понятия не имел, как охарактеризовать то, что приключилось с ними. Это было все таким же, тем же самым нонсенсом, которым показалось еще в самом начале.  — Мне ничего не нужно, — он выдёргивает руку и сердито хмурится, без сил пытаясь надуться, дабы постараться воззвать к его чувству вины, пусть и было это дело абсолютно тщетным: Кайто был тупым как бревно, а Кокичи без своей маски совершенно ничего не представлял. Так ему, во всяком случае, казалось. Так он, по крайней мере, считал себя должным считать. Ведь если бы он не был способен ни на эмоции, ни на притворство, собственно, был бы ли в нём самом вообще смысл? Он не имел и малейшего представления о том, какой может быть эта самая иная жизнь, которую все на свете, кажется, столь упорно воспевают: честную, безгрешную, золотую на словах в целом… опираясь на все эти россказни, она казалась какой-то, не иначе, сказкой. Просто выдумкой для детей. Вот только они с Кайто не были детьми, давно не были. Он знал это как ничто иное. И даже если отношения между ними, временами действительно по праву достигающие апогея идиотизма, глупости и беспричинных ссор с частотой в девятнадцать обзывательств в час, они оба беспрекословно понимали, что никуда это не ведёт. Ссорились, мирились — и так по кругу — именно такая жизнь давным-давно стала им привычкой, как бы много неудобств не приносила в быт с каждым днем. Ома Кокичи понятия не имел, кем был сам. Кайто фыркает, собирает мысли в кучу и недолго думая выдает:  — Знаешь, поверь, будь моя воля, я бы в жизни об этом и словом не обмолвился, — он будто бы уязвленно потирает затылок, прикрывая глаза. Кокичи не смотрит, просто знает все его жесты наизусть как стихи с уроков литературы; Кокичи не хочет смотреть.  — Я понимаю, знаешь. Ты ведь лучше об столб голову расшибешь, чем расскажешь об этом хоть кому-либо, да? Почему? Тебе стыдно, Ома-кун? Или ты настолько потерялся, что уже совсем не понимаешь, чего хочешь от своей жизни?  — Да ты… сама внимательность, — Ома хмурится, перебирая пальцами складки рукавов кофты, что накинул с утра на плечи, когда сипло, хрипя перебивает его. Эта привычка часто помогала ему уходить от темы, избегая неприятных разговоров, хоть и ненадолго, бывшая, казалось, несомненным спутником его жизни. — Конечно, я только и делаю, что живу ради того, чтобы утаивать от тебя всё, что знаю, Момота-чан. У меня ведь абсолютно никчемная работа, зарплаты с которой едва хватает на счетчики, у меня нет никаких хобби, а еще я… Кокичи не замечает, как перескакивает на фамилию. Ему совсем не нравилось звать Кайто по имени. Так он чувствовал себя почти взаперти этих их с ним неудавшихся отношений: так, ему казалось, уходили все их позолоченные мерзкой ложью рамки. Так они совсем — на вид — переставали враждовать. Кокичи не понимает, почему говорит так много: Кокичи кажется, на него нашло что-то не то. Он чувствует, будто окончательно сломался, когда не слышит в ответ совсем ничего. «…Совершенно, абсолютно одинок», недоговаривает он в тот момент, пряча глаза за отросшей челкой. Кайто молчит, кусает губу, наверное, — Ома не смотрит, — подбирает все возможные варианты, чтобы не выглядеть, будто последний идиот в разговоре с ним: Кокичи ведь весь из себя умный такой, зависть берет, должно быть. Только вот Кайто никогда не был завистливым идиотом, и Кокичи это прекрасно знал, давая в тот момент мыслям волю: сам он никогда бы не назвал себя тем еще молодцом. А тот, кто бы ему позавидовал, был бы, наверное, самым тупым дураком из всех, что когда-либо были.  — Откуда тебе знать, Кайто? Кокичи совсем неслышно хихикает, безвольно опуская руки на покрывшиеся мурашками колени. Кайто смотрит на него, окидывает взглядом, как последнего сумасброда, думает он. Кривит лицо и корчится в мерзости, проклиная всеми проклятьями, существующими на свете, думает он. «Слабый. Бесчувственный. Жалкий.» — Откуда тебе знать, что твой подарок сделает легче? Так уж у них завелось. Послышалось, как за окном снова начал капать дождь, утихнувший ненадолго. В прогнозе на сегодняшний день был внеочередной ливень, — и это нисколько не удивляло. Через минуту шепот его уже набрал ощутимую громкость, забарабанив по стёклам. В окна забился сквозняк, занавески встрепенулись, а стук часов в одно мгновение стих. Кайто молчал.

***

Лучший подарок на день рождения — это внимание. Понять Момоту Кайто и логику его поступков было тем ещё достижением, в самом-то деле. Причем достижением, дающимся далеко не с первой попытки и далеко не с первого дня: Шуичи был уверен в том, что, если бы они не были знакомы едва с пеленок и если бы в детстве Кайто не был бы куда более открытым и добродушным, то их характеры бы были совершенно несочетаемыми. Прав он был или же нет, оставалось лишь, правда, гадать. Шуичи вздыхает, совершенно в какой-то момент забывая, что едет он не один: сонная пелена навернулась на глаза, а мерный стук транспорта заставлял чувствовать себя на редкость уставшим — он уже, право, и не представлял, когда в последний раз ему удавалось нормально развеяться, не отбиваясь от поступающих раз за разом сообщений, предложений, отзывов на работы, а просто мирно отсиживаясь в гостях, как у родни на каникулах в детстве. Поэтому не так давно пришедшее на электронную почту предложение Кайто наведаться к нему отдохнуть, к тому же справив день рождения его соседа, звучало для Саихары на редкость заманчивым. К тому же он как раз-таки мог себе это позволить. А Рантаро и Каэде, решившие наведаться к бывшему однокласснику за компанию радости никак не умаляли — Шуичи не понаслышке знал, что совсем небольшой город на окраине глухого леса был гиблым и прогнившим местом насквозь, так что хорошая компания была бы очень даже кстати, думал он, кивая блестящей глазами Акамацу, схватившей его за руки и явно не собиравшейся их отпускать до того как не услышит ответ. Каэде всегда была такой чертовски уверенной в себе, что невольно иногда и зависть брала; Шуичи смеется про себя, думая об этом — Акамацу, случалось, была очень забавной. Именно там, в этом самом городке, так или иначе, и жили последние родственники Кайто, которых у того просто не поднялась рука оставить в одиночестве на последних издыханиях. И Шуичи… мог его понять, в какой-то мере. Но даже когда те покинули мир живых Кайто не осмелился уехать. Это Саихаре уже не казалось таким ясным — он бы на его месте, наверное, просто не справился бы с существованием там, где совсем-совсем недалеко стояли бы могилы самых дорогих ему людей, но перечить никогда не решался. Кайто перечить вообще дело гиблое было, на самом деле. Он знал это, казалось, как никто другой, выучивший все привычки и жесты Момоты до дыр за всё то время, что они проводили раньше вместе. И даже если учитывать то, на сколько чертовых лет им пришлось расстаться… Шуичи не думал, что хоть что-то в Кайто могло в целом поменяться. Таким уж Кайто был человеком: его вспыльчивость, временами, думалось, была просто нескончаемой, а Саихара не понаслышке знал, как редко такие люди меняются. Почти никогда. Он знал их, он писал про них: они проживали целые жизни под его пером — и он не мог не признавать то, как больно было, случалось, его держать. Но Шуичи хотя бы был рад, что Кайто не остался в одиночестве. Пусть и с тем человеком, с которым на первый взгляд у Момоты были крайне недружные отношения, причем, судя по всему, достаточно давно: пусть так. Саихара желал для Момоты лишь лучшего. И друг, какой-никакой, не выходил за того пределы.  — Шуичи? Саихара вздыхает. Как бы то ни было, поездка выдалась ужасной. Пожалуй, ужаснейшей из всех тех, что у него когда-либо были, думал он, когда Каэде вытаскивала из кошелька тройную сумму и почти с отвращением впихивала ту в грубую ладонь водителя; когда он, протискиваясь к единственным свободным местам, простоял почти добрую треть дороги, уступивший Акамацу и Рантаро. Эта поездка не удалась с самого начала и совершенно не стоила тех пяти часов, что им троим, расположившимся в совершенно разных частях салона, пришлось провести в компании шумных и надоедливых людей, заполнившей тесный автобус, думал он, когда ему буквально едва-едва хватало воздуха среди оцепивший транспорт вечерней полутени. Эта поездка не удалась с самого начала и совершенно не стоила абсолютно мерзкого сна, едва не окончившегося кошмаром, и затекшей шеи, что мучала его тогда вплоть до отеля, к которому пришлось ехать на каком-то подобии такси, что стрясло с них едва ли не еще больше денег, чем было в принципе можно. Лишь стук капель дождя о его крышу хоть как-то его успокоил тогда, ненароком погружая в сонную дрёму.  — Эй, Шуичи, проснись!.. — Каэде дергает его за плечо, заставляя приоткрыть глаза. — Мы приехали. Саихара быстро моргает, чувствуя боль едва ли не во всех частях тела, когда по очереди встречается взглядом со своими друзьями: вид у них, к слову, не то чтобы лучший.  — Правда? — он вскидывает брови, с трудом выпрямляясь и разминая шею, пусть это не особо помогло, если помогло хоть как-то вообще.  — Правда, — хрипит прокуренным голосом пожилой мужчина, сидевший за рулём. От него так и несло табаком: на мгновение показалось, что этот запах у него уже где-то под кожу въелся, ведь даже освежитель воздуха, запах которого отдаленно чувствовался в салоне, никак тот не перебивал. — Не лучшее вы место для отдыха выбрали, ребятня, — лишь бросает он им на прощание, салютуя, когда дверь за Рантаро захлопывается. Со стороны Амами раздается смешок и Шуичи кажется, что тому в этот момент хочется водителя придушить, но он отбрасывает эти мысли слишком быстро, чтобы позволить воображению разыграться. За дверью машины их ожидало серое здание дешёвого — и единственного здесь, к слову, — отеля, стены которого покрылись трещинами, чрезмерно освещенные изредка мигающими фонарями, и, смотря на то вместе Рантаро и Каэде, Саихара не думал ни о чем, кроме того, как, чёрт подери, устал, уверенный в том, что друзья с ним будут полностью солидарны. Уверенный в том, что Кайто сможет подождать и до утра. К тому же, он наверняка был на работе, а беспокоить его соседа, которого тот со стопроцентной вероятностью забыл предупредить, было бы чертовски невежливо, — так ему, по крайней мере, показалось.  — Кто платит?  — Рантаро, — тихо выдает Акамацу, закидывая руки за голову и, не обращая внимания на начавшие мокнуть под моросящим дождем волосы, громко и стуча каблуками уверенно шагает вперёд, в сторону громоздких, нелепо покрашенных в красный дверей. Шуичи никогда не видел её такой тихой, и был готов поспорить, что Рантаро тоже далеко не ушёл. Что-то случилось? Что не так было с этим городом? Так или иначе, Каэде была права: передохнуть первым делом было куда разумнее. А учитывая вешний вид их временного пристанища, что же… Им предстояла трудная ночь. Амами скрещивает руки на груди, сильнее запахивая плотную ткань на груди и едва слышно шмыгает носом. Шуичи видит, как подол его бежевого пальто трепыхается в такт ветру, а волосы Каэде увиваются причудливым вихрем ей вслед. И, сжимая тогда руки в кулаки и неторопливо шагая следом, стараясь не обращать внимание ни на что, кроме непривлекательной двери, на мгновение захлопывающейся за другом, Саихара не понимает, не может понять, в какой же момент упустил всё из рук. Шуичи чувствует себя таким чертовски далёким от них в тот момент, что едва не хочется плакать.

***

Дожди. Дожди, грозы и ливни пропитали этот город насквозь, шедшие почти каждым днем или ночью и безмерно портящие и так плохое настроение. Не то чтобы оставалось надежда на то, что оно когда-нибудь пересечет черту хотя бы сносного, на самом деле, но строить воздушные замки у него время от времени получалось, и не то чтобы он в самом деле считал это чем-то плохим: всем иногда неплохо было развеяться. Даже и таким, как он, может быть. Если же говорить честно, то была бы его воля — он бы вообще не выходил из дома. Заперся бы на десять замков в их с Кайто квартире и никогда бы не выходил, осев на вечность под одеялом и пялясь в потолок вплоть до смерти от обезвоживания или еще чего побыстрее, потому что периоды в его жизни, когда хотелось лишь безвольно лежать на одном месте, не шевеля и пальцем, были слишком часты: и всё это едва ли, едва ли подчинялось здравому смыслу, границы которого уже размылись очень, очень давно. Но большая часть его эгоистичных желаний была невозможной априори, а руки опускались непроизвольно. Девять утра в вязком, едва не ненавистном, числе июня встретили его походом в супермаркет, без которого вполне можно было обойтись, не реши Кайто позвать в гости каких-то там своих дружков, среди которых, поговаривал, был его любимый писатель. Что же, он с удовольствием бы посмотрел на это разочарованное лицо, что должно было встретить его дома. В любой другой день, конечно же, с радостью. Серое лето только началось, а уже стало казаться всепоглощающим и бесконечным.

Эй, а что ты подаришь ему на день рождения?

Кокичи встряхивает головой, когда кассирша — новенькая, определенно чёртова новенькая в их чёртовом городе — смотрит на него с недоумением, а стоящий у входа в супермаркет охранник только, хмыкнув, пожимает плечами. Чёрная одежда, клетчатый шарф, бледная, почти белоснежная кожа, выкрашенные в фиолетовый концы волос и извечная шутовская улыбка, расплывающаяся на лице широкой дугой, столь противной, что люди оборачиваются ему вслед. «Сраный клоун», — так его звали за глаза местные и это уже даже не было обидно. Прошло столько лет, что он, кажется, уже и забыл, какого это — обижаться. И не то чтобы, если честно, он считал это чем-то хорошим: обида как ничто иное умела развязывать мысли, клубки которые скручивались в голове Омы с невероятной скоростью, которую он бы никому на этом свете, если честно, не пожелал. Но отместка всегда была в его списке пунктом со звёздочкой. «Сраные мудаки» ведь, — именно так звал их он и совершенно ни о чём не жалел. Он считал, что люди уже давно должны были привыкнуть к тому, что народ тут до жути странный. В точности так же, как и Ома давным-давно привык, что ему не нужно ничего объяснять: всем плевать. — Спасибо за покупку, — растерянно выдавливает из себя продавщица, сталкиваясь с ним взглядом.  — Не за что, — вглядеться в бейджик на её яркой форме Оме удается с трудом. — Сейко-чан. Знаешь, лучше бы ты сюда не приезжала. И когда он так подпортил зрение? Когда тучное полотно заволокло мир вокруг? Когда дожди пропитали чувства? Или когда отбили сегодняшнюю полночь часы? Девушка хмыкает, вскидывая бровь, и Кокичи даже минуты с того момента, как он произносит её имя, не требуется, чтобы понять, что ничего им кроме взаимной неприязни не светит: он был уверен, что не раз еще столкнется с ней. Много кто знал тут в лицо едва ли не всех.  — Ха? Почему? — спрашивает она. Но он испаряется также быстро, как и её напускное смущение, сжимая в руке дешёвый пакет, вместе со своей улыбкой, провожаемый отрешенным взглядом охранника. Лишь мелькает темная его волос прядь в дверном проеме: было всего-то вопросом времени, когда он снова появится здесь и когда его вновь одарят мерзкими взглядами. Всё на свете для этого юноши казалось очевидным. Дверь в магазин громко захлопывается и прячет серое небо за стенами тёмно-зеленого здания, не имевшего окон. Ома больше не слышит, как девушка возмущенно сопит и не чувствует на себе взгляды людей из очереди — и он искренне этому рад, быстро переводя дух за углом нужной улицы. Пластиковая коробка в пакете противно шуршала, а открывшийся с скрипучим хлопком чёрный зонт держать было противно как никогда. Дождь стих к тому моменту, как он вернулся к многоэтажке, в которой они снимали квартиру. И он отдал бы — на секунду — всё, лишь бы туда не идти.

 — А я должна? Ты видела его вообще? Не думаю, что кто-то в здравом уме захочет сделать этому… этому что-то хорошее.

***

 — Ждёте гостей, Ома-кун? — спрашивает у него старушка, живущая в соседней квартире, подмечая действительно большой полупрозрачный пакет с едой, что он сжимает в подрагивающей руке. Он был чертовски тяжелым, как бы не выглядел, и Кокичи был честно обязан себе за то, как стойко держал лицо. Не хотелось, ему совершенно не хотелось лишнего внимания: поэтому и знали о сегодняшнем дне считанные люди, что, впрочем, всё равно не уберегло его от проблем, судя по всему.  — Что-то вроде, — отвечает он, неловко улыбаясь в попытке создать видимость хорошего человека хотя бы для неё — хотя бы пока та ему верит, упорно не слушающая вопиющие речи остальных, раздающиеся едва не со всех углов. И «что-то вроде», а не гости, он отвечает не потому что это кажется ему чем-то отвратительным, как бы не казалось на первый взгляд, на самом деле. Потому что он изо всех сил, как бы не подавлял эти мысли, хотел, чтобы люди, что приедут к ним, не оказались такими же, как и все остальные, кого он уже успел повстречать на своём пути. Не оказались треклятой гнилью из-под подошвы. И не то чтобы он, конечно, верил в то, что что-то такое действительно может произойти, опять же, воздушные замки никогда не были для него чем-то большим, чем хобби, как убеждал он себя каждый день. Но очень сильно пытался надеяться.

***

Сумка глухо ударяется об пол, пока он разувается. Ома медленно встряхивает зонт еще раз и кладет его на табуретку около входной двери, натягивая на лицо самую дружелюбную улыбку, которую только мог состроить. Ветровка быстро оказывается на своем крючке, а мокрые ладони пачкают джинсы. Ему было плевать, что намокнет пол, что Кайто рассердится, что это всё было совершенно, абсолютно негостеприимно с его стороны, особенно учитывая, что обладатели трёх пар незнакомой обуви не были знакомы ему практически совсем лишь за одним крохотным исключением. Но даже это, как казалось, не имело роли. В какой-то мере, на самом деле, это будет даже в радость, потому что ничто не смешило его так же, как его, Момоты, страдания, и ничего такого он в этом не видел. Просто Кайто был смешной в этой своей глупой настойчивости, а Кокичи был трижды проклятый эгоизмом, ложью и своей ебучей токсичностью, как сказали бы остальные, когда Ома назвал бы это своим чёртовым благословением, спасающим жизнь. Но когда он в полунапускном предвкушении заходит на кухню и видит людей, весело болтающих с Момотой, улыбка с его губ слетает в жалкое мгновение: потому что этот энтузиазм в блёкло-пурпурных глазах блондинки кажется ему таким же ненастоящим, как слова Кайто о том, что тот обязательно сегодня приберётся, когда как высокий парень, сидящий напротив неё, источает невероятную скуку еще с порога, за который он едва переступает шаг, здороваясь в своей привычной манере.

Фальшивки? Нет, что ты, просто неудавшиеся черновики.

А вот третье место, второе из двух свободных, пустое, чашка на столе напротив него до краев полная чем-то, издали напоминающим кофе, замечает он, слегка недоумённо моргая, и это заставляет его окинуть Кайто задумчивым взглядом. Его нет. Того самого писателя, которого он так опасался встретить сегодня, вместе с тем чувствуя, как что-то напоминающее азарт от одной мысли наполняло всё тело, пусть к его возвращению домой интерес к встрече с ним угас почти окончательно, будто крохотный язык пламени, гарцующий на тонкой догорающей спичке. И именно поэтому Кокичи не понимает, не может понять, когда и почему, ставя пакет на пол около холодильника, он убегает на балкон, стоит только той девушке, Каэде, кажется, весело поздравив его, сказать, что Шуичи ушел туда лишь пару минут назад, сказав, что хотел кое-что обдумать.  — Я же говорила, — улыбается Акамацу, прикрывая глаза и увлечённо рассматривая чёрно-белый рисунок на пустой чашке Омы-куна, тихо проворачивая её в пальцах. Что-то казалось ей в нём знакомым. Кайто раздосадованно хмурится, а Рантаро не меняется в лице. Они тихо смеются, не замечая, как слабый румянец появляется на бледных щеках. Казалось, хоть что-то в этой жизни у них, наконец, вышло. На это они, по крайней мере, смели понадеяться.

Некоторые желания воистину тяжело исполнить. Особенно — если они чужие.

***

 — У всех великих писателей привычка такая, гробить своё здоровье? Саихара дёргается и чуть не роняет сигарету, когда на балкон заходит низкий парень с торчащими во все стороны темными волосами, заставая его врасплох, с интересом вдыхая запах дыма, перемешанный с приевшимся ароматом дождя. Он не здоровается. Сразу становится понятно, что он из тех типов людей, что совершенно бесстыдно ведут себя так, будто они твои давние знакомые, когда юноша встает рядом, неторопливо пряча руки в карманы. Саихара совершенно не мог понять, каких размеров самооценку нужно иметь, чтобы позволять себе такое: это всегда было для него большой загадкой, пусть и задавался он той действительно достаточно редко. Не то чтобы Шуичи считал себя каким-то особенным, нет, в самом деле. Просто в тот момент ему показалось, что ему не одна жизнь потребуется, чтобы сделать то же самое, что этот парень, наверное, провернёт, не задумавшись. Краска на щеках появляется непроизвольно.  — У всех именинников привычка такая, вставать в восемь в собственный день рождения? — отвечает он вопросом на вопрос, выждав минуту странной, приятной тишины, оставившей внутри приятный осадок. Что-то в груди в тот миг вырывается прежде, чем он успевает остановить себя от ответной колкости, но парень лишь смеётся, обнажая белые зубы, словно то для него ничего и не значило:  — Один-один, Сайхара-чан, но вообще-то я пытался устроить тебе хороший завтрак, а ты его и не дождался.  — Сайхара… чан? Усмешка на губах юноши кажется Шуичи какой-то знакомой. Как будто он вновь встретил что-то, что видел в далеком-далеком детстве — том самом, которое сейчас и вспомнить не может. Как будто незнакомец пытался унизить его, даже не назвавшись. Будто знал вдоль и поперек.  — Ома Кокичи, — протягивает руку тот, чувствуя себя как никогда странно, когда вновь это неуверенное рукопожатие вытягивает из него все силы на ложь пополам со всеми прогнившими насквозь чувствами, составляющими большую часть его личности, убеждённой в том, что не имеет за собой и капли тепла.

Ничего, ничего, скоро всё вернется.

Оме кажется, что собственная улыбка вдруг становится непривычно доброй и искренней, когда он ловит себя на мысли, что руку Саихары отчего-то отпускать совсем-совсем не хочется вовсе, когда тот представляется именем, которое Кокичи и без этого как никто другой знал.  — С днём рождения, Ома-кун.  — Да… Спасибо.

 — А что вырастает из фальшивых людей?

 — Ох, кстати, я и не заметил, — вскидывает брови Ома, говоря скорее себе самому, нежели Саихаре, когда обращает многозначительный взгляд вверх, вынуждая и его приподнять голову следом, — дождь…  — Закончился, — тихо заканчивает за него Шуичи, в какой-то момент совершенно, казалось бы, незаметно погрузившийся в свои мысли, тушит сигарету о перила балкона и выкидывает бычок куда-то в туман, заполнивший пустынную улицу, растянувшуюся внизу невидимой полосой. Может, он упадет на капот чьей-то машины, а её хозяин потом лишь с раздражённым ворчанием смахнет тот как жалкую пыль с полки? Может, дожди в конец уничтожат его, как сделали то и с ними? Он ведь настолько ничтожный, что хочется сравнить с ним себя; что можно сравнить с ним сегодняшний день, отчего-то столь важный для всех вокруг, испокон веков верящих, что дни рождения — эквивалент счастью. В такую поганую ложь, что на мир смотреть не хочется вовсе. Двадцать первое июня ведь не значило для Омы Кокичи ровным счетом ничего, в конце концов.  — Как насчёт того, чтобы сходить в кино?  — Что?  — Хах, шучу. В этой глуши его нет, — он слегка обиженно надувает щёки, пряча лицо в ладонях, стеклянным взглядом впериваясь в затуманенный тихий город. Отчего-то это утро было особенно светлым. — Обидно, кстати. Шуичи молчит, совершенно не замечая, как в какой-то момент напрочь забывает о том, зачем пришел сюда изначально: тишина, вплетающаяся в беседу, никогда не казалось ему такой приятной. Она говорила куда больше, чем могли слова.  — Когда-нибудь да появится, — тихо произносит он, едва-едва растягивая губы в мягкой полуулыбке, обращенной туда же, вниз, в город, не вызывающий, по слухам, никаких чувств, кроме пустоты и одиночества, что селятся в груди с невероятной скоростью, не оставляющей шансов. Кокичи на это лишь тихо смеётся себе в ладонь и это, если честно, первый раз, когда смех дается ему так легко. Что же, это были всего лишь слухи. Шум с кухни перестает существовать, когда тихо шелестят раскидистые деревья, рассаженные внизу, и глубоко дышит парень, пристроившийся рядом с слабой улыбкой. Шум с кухни перестает существовать, когда остается лишь щекотавший легкие запах сырости, сигарет, и чужого одеколона, вдыхать который было лишь одним сплошным удовольствием, которое уже даже не оставалось сил отрицать.  — Действительно. Капля падает ему на руку.

Когда-нибудь взойдет и солнце.