Неправильно

Затаившаяся в углу гитара стоит, чуть завалившись набок. Я замечаю это сразу, с каким-то ненормальным облегчением, тут же кидаю вещи на кровать и зачем-то мельком бросаю взгляд на своё отражение в потухшем мониторе. Я не должен выглядеть излишне заинтересованным, и уж тем более радостным. Хотя в глубине души я ликую. «Попался, наконец-то». Открываю дверь в соседнюю комнату и вхожу. Хэви никогда не реагирует на вторжение в его личное пространство. Не реагирует бурно, во всяком случае. И вообще редко когда его замечает, если только не подойти и не начать стаскивать с него здоровенные наушники в попытке достучаться. Вот и сейчас. Кажется, я проигрывал эту сцену в голове тысячу раз – как я простою за спиной брата безмолвной тенью минуты две, и, так и не добившись внимания, поставлю на стол, под локоть, первую безделушку, которую прихватил по дороге. Ею окажется немытая кружка с мутным осадком на дне. Почти сухая – ничего страшного, если она упадёт на ковёр, хотя… Можно подумать, для Хэви имеет значение пару лишних пятен на ковре. Мой брат неряшлив до безобразия и почти что отвращения. Это происходит не сразу, но всё же. Спустя минуту пыхтения в монитор и насилия над клавиатурой, Хэви нарочито приглушённо, но всё же эмоционально, выкрикивает в микрофон и, наконец, сбивает резким движением со стола кружку. Удар оказался настолько сильным, что та приземляется чуть правее, мимо ковра, и разбивается. Не вдребезги, но даже это не входило в мои планы. – Блинский! – стул скрипит жалобно, натужно, когда Хэви со злостью откидывается на спинку. И торопливо отвечает товарищам на проводе: – Да нет, всё в порядке. Я сейчас, – После чего, уже себе под нос: – Какого чёрта, я не помню, чтобы оставлял… Он уж было снимает наушники, оборачиваясь, но, заметив меня, замирает на полпути и таращится с глупым видом, будто дожидаясь объяснений. Мне просто интересно, поймёт ли он своей тупой бесполезной башкой, что произошло, и сознается ли прежде, чем я начну задавать вопросы. Чего, конечно же, не происходит. – Тебе чего? – Хэви хмурится, бросая пару раз взгляд на наполовину закатившуюся под кровать кружку. Кажется, он раздумал её поднимать, но что-то с ней связанное его беспокоило не на шутку. Тень довольно утруждающих раздумий почти что отпечаталась на его лице, и когда он додумал всё, что хотел, выдал несколько спокойнее, чем стоило: – Не, ну это уже перебор, Ди. Меня захлестнула злость, но не потому, что этот мудак меня раскусил, а потому что переводил тему. Он даже не дал мне времени на ответ, отвернулся в монитор и что-то ловко нащёлкал мышью, бросая в микрофон: – Отключаюсь. Не теряйте, – и, наконец, снял наушники. Неужели мы можем поговорить серьезно, без постоянных приглушенных криков на фоне и попыток Хэви следить за игрой. Повинный, безусловно, во всех своих бедах Хэви резко развернулся ко мне, не вставая со стула. И хоть я смотрел на него сверху вниз, потому что, в отличие от брата, стоял на ногах, мне всё равно не нравилось, что он, не прилагая толком усилий для этого, способен выглядеть хозяином положения. Даже учитывая, что это его комната, и почти разбитая (но всё же не разбитая!) кружка тоже его, я не должен был ощущать постыдной неправоты и страха. – Я слышал, как ты зашёл, – Хэви снова перебил меня, вернее, сбил с настроя и мысли. – Можно в следующий раз просто сказать «Эй», ну, или хотя бы, «Эй, ты»? Понимая, что с каждым словом и новой каплей злости, не относящейся к ситуации, мы становимся всё дальше от моего плана и долгожданного разоблачения, я с трудом беру себя в руки и выдыхаю. Сжатым в кулаки ладоням становится тесно в карманах брюк. Я скрещиваю руки на груди, стараясь казаться спокойным и более угрожающим. – Ты был в моей комнате, – Вот, с чего нужно было начать. Ну, конечно же, теперь это звучит мальца по-идиотски, как будто я нарочно меняю тему, и нужного удовлетворения пока не чувствуется ни на грамм. Но всё впереди. – Чего? – на секунду Хэви меняется в лице, но этой незначительной перемены не хватит и на половину доказательства, что я прав. В таких вопросах, напрямую касающихся моих правил, он не смог бы соврать. – Да не был я… – Ты трогал без спроса гитару, – уже с плохо скрываемым раздражением припечатываю я и жду. Это последний шанс взять верх, и снова мимо. На лице Хэви проносится ураган эмоций, начиная от растерянности и заканчивая гневом и раздражением. Вот за что я не любил подобных брату людей. С виду божьи одуванчики, но стоит их разозлить попыткой уличить в чем-то, чего они не совершали, и головы тут же полетят с плеч. Но ошибки быть не могло. Или всё же?.. Стоило задаться этим вопросом раньше. Теперь, когда Хэви резко встал на ноги, оттолкнув стул, стало ясно, что бороться с ним придется насмерть. Иначе говоря, спорить до усёру. – Кто сказал, что гитара твоя? – Хэви смерил меня взглядом и явно переборол в себе желание оттолкнуть меня, застывшего столбом посреди его комнаты. – Кажется, она отца нашего. – Ты знаешь, что я имею в виду, – не растерявшись, возразил я, процедив каждое слово сквозь сжатые зубы. Чертовски бесило, когда Хэви тыкал меня носом в очевидные, но не самые глупые вещи. Так обычно поступал с ним я, а не наоборот. – А ты знаешь, что я не был в твоей комнате. – Врёшь, ты её брал! – Кого брал? – Да гитару, гитару брал! – Чего заладил – гитара, гитара. Это ты помешался на ней! – истерично выпалил Хэви. Через гримасу гнева пробилось лучом отчаяние. – На кой чёрт ты прибрал её к рукам, ты даже не занимаешься! Вот оно. Я знал, что он скажет так. Я знал, что не сможет держать в себе… – Ага, ты что, следишь за мной? Какая разница, чем и сколько я занимаюсь, не у всех от рождения талант к музыке! – Ё-ёшкин кот, да тебя это реально парит... – Если так хочется выебнуться перед всеми, подойди и скажи: «Можно погонять гитару?» И, представь себе, я скажу: да. – Ты ненормальный, – прошептал Хэви. Он хотел было отступить, чтобы моя активная жестикуляция не вылилась в тяжелые телесные, но его зад упирался в компьютерный стол, который в свою очередь упирался в стену. – Нахрена мне выёбываться? Потому что ты привык так жить? Совсем тугодумный, а? – Да как ты!.. – Я был готов… не знаю, на что именно, но если бы в последний момент до меня не дошло, что я творю, в ход пошли бы не только острые фразочки. Удивительно, что никто не прибежал на шум, и эта мысль, с пониманием, что мир не замкнулся на одних лишь нас, уберегли меня от шага за черту. Я ждал, что терпению Хэви наконец придёт конец, и он так же, как я, начнет кидать ответные санкции, устанавливая правила аналогичные моим. Но, по ходу, этому не бывать, только не в этой жизни. – Может, стоит замок на дверь прифигачить? Чтобы тебе спокойнее было? – привычно робко бросил Хэви мне в след. Сначала мне хотелось разозлиться и ответить очередной остротой, но я вовремя почувствовал, как в сказанных братом словах сквозит тревога и… забота? Что, конечно, тоже злило, но несколько иначе. От такой злости хотелось не срываться на людях, а кричать в подушку или бить её кулаками, пока не полетит пух. Это совершенно точно злость на самого себя. Снова. Мне хорошо знакомо это чувство.

***

Весь вечер и следующий день я таращился на гитару, которая завалилась ещё на пару градусов в бок, видать, без чьего-либо вмешательства. Её бесполезность, как и моя никчемность, терзали меня и сводили с ума. Как я мог докатиться до такого, что именно вызывало в моей душе такую злость? Я завидовал, ревновал? Ненавидел себя или Хэви? Или, может быть, всё же отца? В любом случае, решив положить этому конец, я дождался момента, когда Хэви нет дома, пробрался к нему в комнату (хотя это с натяжкой назовёшь вторжением) и оставил на пороге скромно прислонившуюся к стене гитару. Проще, наверное, было бы избавиться от неё совсем или отнести на чердак, где ей и место, но тогда бы я не испытал облегчения. От слова "совсем". Может быть, если Хэви начнет на ней играть, я успокоюсь, и мысли о моей бездарности перестанут меня терзать, словно ночные кошмары? – Я точно ненормальный, – вздохнул я, представляя, как глупо выглядит со стороны то, чем я занимаюсь. И, боясь передумать, агрессивно потупил взгляд и зашагал к себе так, как будто намеревался протаранить лбом дверь. Напоследок я бросил беглый взгляд под кровать. Почти-разбитой кружки там не было. Только засохшая капля чая и пыль.

***

Я пытался читать, слушать музыку, но во время того, как я лежал, пялясь в потолок, или даже читал, мне то и дело представлялось, как Хэви отреагирует на мой странный поступок. Как он зайдет в свою комнату, включит свет и затихнет, какое-то время переваривая случившееся, после чего… что? Забренчит на струнах, подбирая аккорды? Постучится ко мне? Предложит помочь с уроками, хотя сам ещё новичок в этом деле? Чего ждать от такого предсказуемого и в то же время спонтанного Хэви? Не исключено, что он разозлится, решив, что моя одержимость гитарой перешла все границы. Можно предположить самое безумное – что он разобьёт её об стену или сожжёт прямо под моими окнами, – но это почти невозможно. Отец наверняка будет против, а, спросив сперва у него разрешение, он испортит всё удовольствие от мести. Как всегда, в попытках предугадать ход событий, я довёл свой мозг до истощения. Книга, открытая целую вечность на одном развороте, служила лишь для мгновенного прикрытия, в случае если нужно будет отыграть безразличие и отчужденность. Я не мог читать, спать, терзаясь неопределенностью. За это хотелось себя возненавидеть ещё больше. Даже избавившись от этой паршивой гитары, я продолжал сходить с ума, и моя нездоровая одержимость только прогрессировала, питаясь моим страхом и злостью. Но скоро это закончится, осталось только дождаться, что скажет Хэви. Прошла целая вечность, прежде чем соседняя комната ожила. Судя по звукам, брат переоделся на ходу и тут же вышел в «скайп» со своими друзьями. – Привет, – я слышал отрывками разговоры за стеной, – Что пропустил? Жара! Сверху! Но про гитару, конечно же, ни слова. И никакого стука в дверь и робкого «трунь-трунь» посреди ночного безмолвия в спящем доме. Я знаю, я бы сразу проснулся.

***

Утром, выходя из своей комнаты, я заметил, что гитара стоит на том же месте, где я её оставил, и Хэви уже не было дома. Я хотел провалиться сквозь землю, но потом, приглядевшись, как всегда, внимательно, к объекту своей одержимости, заметил на полу, рядом с ним, свернувшийся в трубочку стикер. Очевидно, что Хэви не удосужился прилепить его как следует, и мне пришлось неслабо так изъебнуться, чтобы прочесть то, что на нём написано, при этом оставив всё в том виде, в котором я застал. Ядрёно-розовая бумажка пестрила серебристой, выведенной тупым карандашом, надписью: Полегчало? (: – Тц, – мне стало стыдно и немного грустно оттого, что всё опять пошло не по плану, и ни один из моих прогнозов, даже самых смелых, не осуществился. Грустно от того, как неправильно ты, дорогой братец, обошёлся с моими чувствами и своим даром. Даже если он не нужен тебе, или тебе почему-то не объяснили, как с ним обходиться. Даже если твой мир и кругозор так ничтожно узок, что ты не видишь возможностей, которые он тебе открывает. Даже если ты непроходимо туп, чтобы это понять, даже если сказать прямым текстом, чего, я, конечно же, не сумею, это всё равно, в корне, до очевидного неправильно.