Анна. Лекарство от ликвидации

Охранники отвозили Анну в двухэтажное здание, напоминающее по виду прямоугольную церковную постройку типа церковного костёла. Ступеньки до него возвышались примерно на полметра. Внутри костёла было помещение со светло-коричневым гранитным полом и кофейными стенами, разделенное на две стороны. Справа делались фотографии для разного рода документации, слева был ресепшен. Через окошко, разделенное решеткой, можно было уведомить конкретного сотрудника (врача, полицейского, юриста, военного) о визите и цели. Пропусков не было. Как только ресепшен передаст, что пришел человек, всякий посетитель тот час же проходил и дверь для него открывал охранник. Когда Анна была маленькой и недоставала до окошка ресепшена, охранники сами называли причину визита. Что удивляло Анну несколько позже: в здании всегда были люди, когда бы они не приезжали, даже в выходные дни. В детстве она была более наивной и думала, что семей, похожих на нее, гораздо больше, и все работающие являются специальными солдатами. Повзрослев, она поняла, что те были обычным наемным персоналом, и сами могут не знать, что за чертовщина здесь творится. Костёл изнутри имел больший размер, чем казался снаружи. С обеих сторон, что с правой, что с левой был выход в общий коридор (по центру была дверь в раздевалку). Детское отделение было справа, взрослое — слева, так что после того как она выросла поменялось разве что направление, в сторону которого нужно проследовать. Примерно с первого по второй класс здание запомнилось физкультурой и разминкой. Там Анна выучила, наверно, все части ног: стопы, икры, колени и ягодицы. Среди тех, кто занимался, были будущие специальные солдаты, в основном мальчики, но в том возрасте они не проявили бы интерес к Анне даже если бы и не были солдатами. * * * После упражнений охранники вели ее в столовую, которая находилась неподалеку от спортзала внутри костёла, наливали какой-то коктейль, сильно пенистый. Если не знать детали, а показать случайному человеку фотографию, можно подумать, что детям просто наливают пиво, но это не так (вся эта секретность появилась не с бухты барахты, а следовала из экспериментов при наблюдении неосведомленными людьми за тем, что здесь происходит). Вкус не был горьким или пригорченным, это просто чай с какой-то специально выведенной пеной, причем пену надо было есть чайной ложкой. Ни охрана, ни повары не говорили, что это такое, объяснений не дождешься. Может, что-то специальное для роста гормонов. Не исключено, детство Анны было совершенно тривиальным, не похожим даже на детство Энтштейна с примесью гениальности уже в восемь лет, и если бы ее специально не развивали, не было бы и половины Энтштейна. Примерно в июле 2084 года, когда Анне было девять лет, ее отвели в комнату для исследований ЭЭГ, МЭХ. На ЭЭГ были показаны странные результаты, что мозг Анны производит бета-волны (самые нормальные), но примерно раз в пять минут возникают спайки. У обычных людей это в 70% случаев подразумевало бы подозрение на эпилепсию, в 30% случаев другой психический недуг. Пока речь не идет о чудо-детях и будущих солдатах, в ДНК которых вполне возможно вносили те или иные изменения. Имелись предположения, что каждых модифицируют по-разному, в зависимости от того, кто заказчик каждого конкретного солдата. Даже если несколько таких солдат встретятся друг с другом, они никогда не угадают, что же у них общего и разного. Предположительно, это делают специально, чтобы солдаты не могли заключать неофициальные партнерства и заговоры друг с другом против системы. Они уже заранее в чем-то не договорятся: условный Джек будет настаивать, что план для атаки на здание Белого дома хороший, а условный Эллиот, что его надо переработать. Когда будут учтены нюансы, найдутся еще какие-нибудь недостатки, и так далее. Что не любила Анна, так это популярные психологические книжки про взаимоотношения в социально похожих группах. Они говорили, что нужно искать похожих других: профессиональных (музыканты или фотографы с музыкантами и фотографами), социальных (военные с военными, юристы с юристами), даже медицинских (инвалиды или носители одного заболевания с себе подобными). Эти книги не очень учитывали обстановку среди специальных солдат и, разумеется, не были написаны с учетом требований этих людей. Для жизни или социализации Анны все эти книги были попросту бесполезны и не работали. Может, они работали для не-суперсолдат, но она этого не знала. Устанавливать контакт с ними? За словом в карман не полезут, будут отмалчиваться, ссылаться на субординацию. Конечно, Анна пробовала встречаться с ними вне службы, но кажется, что они совершенно не питают интерес ни к сексу, ни к каким-либо отношениям. Когда их начинаешь расспрашивать про хобби, личные интересы, выражен догматизм к мнению из индустрии. Один суперсолдат сказал ей, что компьютерные игры — плохо, они приводят к росту преступности. Притом, что симуляторы для обучения суперсолдат до получения доступа к оружию немногим отличаются от компьютерных игр, но симуляторы хороши только когда их начальство использует. Другой сказал, что отношение и женщины — зло, которое заставляет обычных мужчин (то есть не суперсолдат) постоянно качаться, жизнь начать в лучшем случае в пятьдесят лет. Иначе: измены, загулы налево, попытки найти мужчину посильнее и развод. На всякие попытки Анны переубедить его, что не все женщины именно такие, он только говорил, что «любой психиатрический пациент лишь отрицает наличие проблемы, а поскольку ты — женщина, хоть даже и среди суперсолдат, я ничуть не удивлен, что ты говоришь именно так». Он даже не представлял, насколько она отличалась от женщин этого типа. В более старшем возрасте, может быть примерно годам к четырнадцати, охранники по-прежнему возили Анну в этот странный костёл. Там всегда ходили люди и было движение, Анна задавалась вопросом, что специальных солдат не так уж и мало, но они не разговорчивы из-за уровня секретности. Анна должна быть такой, по крайней мере делать вид, что она не отличается от прочих. Если уж в этой индустрии нельзя быть честным человеком, то всегда можно хотя бы делать вид. Она никогда не сталкивалась с неуважением или сомнением в профессиональной компетентности, как в старых американско-канадских шпионских детективах и посредственных триллерах, но как только разговор доходил в сторону личной жизни, большинство мужчин «из индустрии» отфутболивали саму тему. Индустрия-то была для Анны единой, проблема лишь в том, что внутри индустрии Анна совсем не чувствовала, что принадлежит к чему-то общему, даже если находила других женщин. Точка зрения этих женщин совсем не совпадала с ее точкой зрения, а подруг типа Миранды незамечено. * * * Сколько она упражнений прошла! В пятом классе никому никакого оружия не показывали, дай его и обычным детям — отстрелят что-нибудь, а здесь генетически измененные дети с «левой» электроэнцефалографией, большая часть изменений которых не изучена, но похожа на другие болезни без симптомов болезней. В пятом классе они читали справочники об оружии. Характеристики; дальность стрельбы, скорость вылета пуль (километров в минуту), прочие детали. С шестого класса некоторые пользовались справочником на изучаемом иностранном языке (Анна получила такой на французском). В обычних средних классах школы Анна обманула учеников, сказала, что занимается чтением военных романов на французском языке. И ей верили поскольку она всегда знала, как по-французски «нож», «кастет», «мачете», даже «пытка», «удушение», «допрос», «смерть». Эту ложь легко было скомпилировать вкупе с вымышленными и настоящими фактами в отличие от всякой фигни, типа рисования, танцев или музыки. Поэтому от мальчиков не было отбоя, Анна стала «крутой» среди них, а вот девочки считали ее слишком не похожей на себя. В результате ее обычный класс считал, что французский — самый военный язык, может быть даже больше арабского или китайского. А их миссис Бурдо́ — американская француженка в четвертом поколении, семья которой невесть как оказалась в Техасе — любила повторять, что воинственных языков не существует, все зависит от тематики текста. Ее огорчало, что родный язык называют чрезмерно воинственным из-за странных увлечений Анны (если бы это были увлечения). Миссис Бурдо́ оставила Анну после уроков именно в связи с чрезмерно хорошим знанием французского, поинтересовалась, нет ли у нее родителей-французов (слишком высок был уровень языка для его изучения как иностранного, то есть не внутри самой семьи), и вежливо попросила не называть французский в классе излишне военным на следующих уроках. Странно, излишняя категоризация французского как маскулинного и военного только способствовала повышению многих мальчиков успеваемости в классе, хотя не одобрялась миссис Бурдо́. Среди девочек появились шуточки, типа той, которую озвучила Иви: — Девчонки, смотрите, это Анна. Она у нас главный французский коллаборационист! Коллаборационистами были союзники Гитлера во Франции образца Второй Мировой, что было уже более чем 150 лет назад и это знали почти все. Девочки не одобряли высокое знание Анной военного французского; их мечты о том, чтобы уехать в красивый Париж или хотя бы в Квебек кончились. Теперь они считали, что Франция — страна студенческих волнений, желтых жилетов, санкюлотов, коллаборационистов и массовых беспорядков. Миссис Бурдо́ заходила в кабинет и слышала, что это сказала Иви. Синеволосая девушка с красной помадой, которую всегда раздражала Анна и все, что с ней связано, поскольку никогда среди одноклассников ей не доставалось такого большого внимания. — Иви, я все слышала. Перестань называть Анну коллаборационистом, это оскорбление на моих уроках! Ты наказана и я объявляю, что урок начнется с твоего словарного диктанта, когда ты скажешь мне по буквам орфографию десяти случайно выбранных французских слов. Раз уж ты настолько хорошо знаешь французский. — Но... — Никаких «но». Решайте свои разборки среди одноклассников мирными путями и нормальными словами, а не при помощи темных пятен из истории Франции! * * * Седьмой и последующие классы справочники по оружию в секретной школе повторялись, у них явно не было ничего нового. Но они были лишь приложением к последующему изучению. Анна занималась на специальных симуляторах в очках виртуальной реальности: ходила по разным коридорам, проводила условную разведку, учила ориентировку на местности и по частям света. В начале синтезированный женский голос, по тембру почти похожий на человека, говорил: «Анна, ты в северно-западном крыле здания, иди прямо, сделай поворот налево», потом нужно было правильно назвать часть света. — Где ты сейчас, Анна? — Голос был с легкой «интонацией неуверенности». Синтез голосов, естественных не только по тембру, но и по интонации был возможен только на самых мощных компьютерах, но для обучения это неважно. — В юго-восточном крыле здания. — Куда ты смотришь? — На северо-восток. Чуть позже в симуляторах появлялись условные противники и даже стрельба из оружия (но предупреждали, что опыт стрельбы хоть и приближен, но не совсем реален из-за отсутствия физической нагрузки на плечо и запястья). Анна училась стрелять в интерьерах и снаружи, с ветром и без него, из большой оптики и малой. Все это сопровождалось физическими упражнениями в зале. В разных комнатах тренировочного зала было три маленькие цинидрические трубы (примерно как бедро среднего человека). Сначала, в первой комнате на бегу нужно было сделать прыжок, перепрыгнув через три трубы. Во второй комнате нужно было приседать, в третьей комнате сделать «прыжок — приседание — прыжок». В четвертой комнате сделать два прыжка, а со второй трубы перепрыгнуть на третью без касания пола, который был затоплен водой. Анна справлялась с заданиями вне зависимости от сложности, как будто они созданы специально на нее. Но она не знала успехи других секретных солдат, эта информация была тайной. * * * Обо всем этом приходилось лгать в школе. Система подготовки специальных солдат была странной. Тем, кто финансировал самих детей из пробирки, хотелось сделать так, чтобы специальные солдаты видели как растут обычные дети. Зачем, если им приходится постоянно и с самого детства лгать коллективу — непонятно. Рабочей версией, немного конспирологической, в которую верила Анна (ибо все, что ты знаешь об индустрии не из приказов начальников и есть конспирология), что, видя как растут обычные дети, специальные солдаты будут лучше сражаться ради обычных людей, их семей и детей. Даже детские годы специальные дети проживают не сейчас, не ради удовольствия от беззаботной жизни, радости открытий, а на потом. Для службы полезно. Кто-то хотел, чтобы в ценности специальных солдат обязательно входило то, как растут «нормальные дети». Другой причиной секретности (более очевидной) было непривлечение интереса всевозможных правозащитных организаций в области прав ребенка. Специальные дети имеют специальные, секретные права ребенка, а не те, которые гарантированы лишь обычным, мирским детям и будущим неприметным взрослым. Правозащитные организации существовали, конечно же, и мирских детей защищали. Но мирские дети необязательно имели левые ЭЭГ, аномалии на МРТ. То, что не способен переживать обычный ребенок, специальный ребенок теоретически мог пережить. Кстати, рядовые психи типа Джона Ярда индустрию не интересовали. Погруженность в собственные бредовые идеи, наличие всевозможных тиков, фобий, неумение подчиняться четким приказам, непонимание иногда ценности и важности приказа, а иногда и самой сути указаний.