Попал, увидел, победил.

POV: Джулека. Слова Тони повисли в ночном воздухе, звонкие и хрупкие, как тонкое стекло, брошенное на камень. «Не могла бы быть для меня таким светом?..» Они прозвучали не как пафосное признание, а скорее как смущенный, почти стыдливый вопрос, вырвавшийся вопреки всем его защитным рефлексам. В его глазах, отражавших последние угольки костра, Джулека увидела не привычную иронию или браваду, а ту самую уязвимость, о которой она только что размышляла. Настоящий Тони, без брони. Ее сердце снова забилось с бешеной силой, ударяя в ребра так, что казалось, его услышат в соседних палатках. Вместо ответа она лишь открыла рот, но звук застрял в горле. Весь ее внутренний монолог, все эти мысли о его одиночестве и желании дать ему тепло – все это столкнулось с внезапной реальностью его прямого вопроса. Это было слишком… близко. Слишком реально. – Я… – начала она, голос сорвался на шепоте. Она сглотнула комок в горле, чувствуя, как жар разливается по щекам, к счастью, скрытым темнотой. – Тони, я… Внезапный треск сухой ветки где-то в темноте за спиной заставил ее вздрогнуть и инстинктивно отпрянуть. Тони мгновенно насторожился, его взгляд резко метнулся в сторону звука, тело напряглось, как у хищника, готового к прыжку. В его руке как по волшебству появился массивный нож. В эту секунду он снова был тем самым «выживальщиком», готовым ко всему. – Кто там? – его голос прозвучал низко и резко, не оставляя места для шуток. Из темноты, метрах в десяти, раздалось сдавленное фырканье и шуршание кустов. Через мгновение на краю света от угасающего костра показалась пара светящихся в темноте глаз. Маленьких, зеленых. Потом вторая пара. И третья. – Божечки! – вырвалось у Джулеки, и она неосознанно прижалась к Тони, схватив его за рукав куртки. Тони рассмеялся, напряжение мгновенно спало, сменившись облегчением. Он расслабил кулак и положил свою ладонь поверх ее руки, все еще сжимавшей его рукав. Его прикосновение было теплым и неожиданно твердым. – Обычные еноты, Джу, – сказал он, и в его голосе снова зазвучала знакомая, чуть насмешливая нотка. – Наверное, запах шашлыка приманил. Не волнуйся, они больше боятся нас. Особенно такого грозного воина, как ты. – Он слегка сжал ее пальцы, прежде чем убрать руку. Джулека поспешно отдернула свою руку, сгорая от стыда за свою панику и за то, что вцепилась в него. Она отодвинулась на пару сантиметров по бревну, пытаясь собраться с мыслями. Тони поднялся и крикнул в темноту: - "Poshli von!", а затем перешёл на польский акцент французского - "Chasse au hibou". Джу не поняла при чем тут "охота на сов", но еноты, фыркая и шурша, ретировались обратно в лес. Тишина снова сгустилась вокруг, но теперь она была иной – наполненной невысказанным. – Извини, – пробормотала она. – Испугалась дурочка. – Ничего страшного, – Тони снова взял гитару, будто ища в ней опору. Куда делся нож Джулека так и не увидела, впрочем как и откуда он появился. Тони перебрал струны, извлекая тихий, задумчивый аккорд. – Лес ночью… он действительно может быть пугающим. Особенно когда ты не ждешь гостей. – Он замолчал, снова перебирая струны. Звуки гитары, тихие и мелодичные, заполнили паузу, смягчая неловкость. – Ты… так и не ответила на мой вопрос, – произнес он наконец, глядя не на нее, а на гриф гитары. Голос его был тихим, почти неуловимым. Джулека закрыла глаза. Весь вечер, всю дорогу в поезде, весь этот костер – все вело к этому моменту. Его слова в поезде о надежде, его взгляд, его песня, исполненная такой нежности… И этот вопрос, вырвавшийся из самой глубины. Она больше не могла прятаться. Не хотела. – Тони, – она открыла глаза и повернулась к нему, заставляя себя встретиться с его взглядом. В свете угасающих углей его лицо казалось серьезным и немного потерянным. – Я… я не знаю, смогу ли я быть «светом». Я сама иногда теряюсь и пугаюсь. Как с этими енотами. – Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой. – Но… я видела тебя сегодня. Не того, кто всегда шутит и паясничает. А того, кто… кто играл ту песню. Кто спел про надежду. – Она сделала глубокий вдох. – И я очень хочу, чтобы у тебя появился тот, кому ты будешь небезразличен. По-настоящему. И… – голос ее дрогнул, – и если я могу хоть немного помочь этому случиться… то да. Я хочу попробовать. Быть рядом. Не светом солнца, а может быть… фонариком? – она закончила почти шепотом, снова чувствуя, как горят щеки. Тони замер. Его пальцы перестали перебирать струны. Он смотрел на нее, и в его глазах происходила целая буря эмоций – недоверие, надежда, растерянность, и что-то очень теплое, чего Джулека раньше в них не видела. Угли костра потрескивали, выбрасывая последние искры, как будто аплодируя ее словам. – Фонарик… Это даже хорошо. А солнце оно обжигает, не люблю его. – он наконец произнес, и в углах его губ дрогнула тень улыбки. – С фонариком в темном лесу – самое то. Не заблудишься. И енотов видно издалека. – Он осторожно, как будто боясь спугнуть, положил свою руку поверх ее руки, лежавшей на бревне. Его пальцы были чуть шершавыми от струн, но тепло было невероятным. – Спасибо, Джу. За… за то, что не сбежала. Ни от енотов, ни от… вот этого всего. – Он кивнул в сторону темного леса и… в их сторону. – Значит… попробуем? Встречаться? Как фонарик и темный лес? – добавил он с уже знакомой ей искоркой озорства в голосе, но в его глазах все еще светилась та самая глубокая серьезность. Джулека кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она лишь перевернула свою ладонь и сжала его пальцы в ответ. Его рука крепко сжала ее в ответ. В тишине ночного леса, под мерцающими звездами, у последних угольков костра, что-то неуловимо и навсегда изменилось. Тони вздохнул, будто сбросив огромный груз. Он посмотрел на гитару, потом на их сплетенные руки, потом снова на Джу. В его глазах светилась решимость, смешанная с уязвимостью. – Знаешь, я хочу спеть одну песню. Только для нас. Только мне и тебе. Тони аккуратно высвободил свою руку, взял гитару, поправил струны. Последние искры костра отражались в его серьезных глазах. Он взял первый, чистый, немного грустный аккорд, недолгий проигрыш и запел. Его голос, обычно такой бойкий или ироничный, теперь звучал проникновенно, с легкой хрипотцой, наполняя тишину леса щемящей нежностью: У ночного огня, Под огромной луной, Тёмный лес укрывал Нас зелёной листвой. Я тебя целовал У ночного огня, Я тебе подарил... ...половинку себя. Он пел, глядя то на струны, то прямо в глаза Джулеке. Слова о ночном огне, лесе и луне звучали невероятно созвучно их сейчас – их костеру, их соснам, их звездному небу. Строчка о подаренной "половинке" прозвучала как откровение, как признание в его собственной неполноте и желании отдать часть себя. Джу почувствовала, как комок подступил к горлу. Свет далёкой звезды, Песни птиц до утра, Ты смотрела в глаза Мои, шептала слова. Ты не верила мне, Но любила меня, Я оставил с тобой... ...половинку себя. На строчке "Ты не верила мне, но любила меня" его взгляд задержался на Джу, полный вопроса и надежды. А слова "оставил с тобой половинку себя" прозвучали с такой обнаженной тоской по целостности, что Джулеке показалось, что поет он не только о себе, но и о своей потерянности, о той части души, которую он ищет и хочет доверить ей. Вдруг он он резко прервал песню. Гитара жалобно брякнула, и он поспешно придушил струны. – Нет, – произнес он твердо, почти резко. – там дальше... Там неправильный финал. Я пока не видел нужды его переделать , но теперь я хочу другого. – Он посмотрел на Джулеку, и в его глазах горело что-то новое – решимость, отрицание печального финала песни. – Там было: "То, что было, забыто; то, что было, прошло..." – он повторил строчку с отвращением. – Это не про нас. – он искал слова, глядя на их сплетенные тени на земле, на последние угли костра, – у нас только начало. И я не хочу оставлять половинку. Я хочу... – он снова посмотрел на нее, и его голос смягчился, – ...чтобы мы были целыми. Оба. Он аккуратно поставил гитару на землю, обернувшись к Джулеке всем телом. Тишина после внезапно оборванной песни была гулкой, но наполненной новым смыслом. Его рука снова нашла ее руку, лежавшую на колене. На этот раз он не просто положил свою ладонь сверху, а осторожно переплел их пальцы. Его пальцы были теплыми и твердыми. – Пора, – сказал он тихо, его голос был хрипловатым от эмоций. – Уже поздно. Провожу тебя? Джулека кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она встала, чувствуя, как дрожат колени. Тони поднялся следом, не отпуская ее руки. Они медленно пошли в сторону палаток, оставив умирающий костер позади. Свет фонарика Тони (конечно же, он достал его из кармана куртки) выхватывал из темноты корни деревьев, сосновые иголки под ногами, блики на мокрой от росы траве. Шли молча. Их сплетенные руки качались в такт шагам, создавая тихий, трепещущий мост между двумя берегами одиночества, которые только что начали сближаться. Они остановились у входа в палатку Джулеки. Свет фонарика упал на тент, создавая мягкий ореол. Тони повернулся к ней, все еще держа ее руку. Его лицо в отблеске фонаря казалось серьезным и невероятно молодым одновременно. – Спасибо, – прошептал он. – За… за все. За сегодня. За то, что выслушала песню. И… за то, что не убежала от третьего куплета. Хотя я его и не спел. – В его глазах мелькнула знакомая искорка озорства, но тут же погасла, сменившись теплом. – Спокойной ночи, Джу. Спи хорошо. Он поднес их сплетенные руки к своим губам и легонько, почти невесомо, коснулся губами ее костяшек пальцев. Прикосновение было мимолетным, как дуновение ветерка, но оно обожгло Джулеку до глубины души. – Спокойной ночи, Тони, – наконец выдохнула она. – И… спасибо за песню. За нашу песню. Первую. Обещаю их будет гораздо больше. Он задержал ее взгляд еще на мгновение, крепче сжал пальцы и отпустил руку. Джулека, чувствуя, как щеки снова горят, быстро юркнула в палатку, придерживая тент. Она прислушалась. Слышно было, как его шаги удаляются по мягкой хвое в сторону его палатки, как скрипнула молния его входа, а потом наступила тишина. Тишина, в которой теперь жили слова его песни, тепло его руки и призрачное касание губ на ее пальцах. И уверенность: их история только начиналась. И в ней не было места половинкам друг друга. Только целостность. Только вместе. И фонарик в темноте леса, которыми они теперь стали вместе. Она легла в спальник, прижав к груди руку, которую он держал. "Половинка себя"... Нет. С ним она чувствовала себя не половиной, а целой. И надеялась, что он чувствовал то же самое. POV: Тоша Шаги по хвое казались невесомыми, будто я не шел по земле, а парил в трех сантиметрах над ней. Молния палатки вжикнула в тишине как выстрел, но моя нервная система была полностью захвачена другим. Я ввалился внутрь, застегнул молнию, и… обрушился спиной на тент, едва не повалив всю конструкцию. – Ититская египетская сила, что это было? – мысль пронеслась вихрем, смешавшись с диким, почти животным восторгом. – Джулека. Согласилась. Встречаться. Со мной. Человеком, у которого в рюкзаке два ножа, шестидневный запас сухопая и амнезия в качестве основного заболевания. Она… она назвала себя моим ФОНАРИКОМ! Я зажмурился, но вместо темноты увидел ее глаза в свете угасающего костра. Огромные, темные, полные чего-то такого… настоящего. И ее руку в своей руке. Маленькую, теплую, доверчивую. И этот едва уловимый, как крыло мотылька, поцелуй на костяшках ее пальцев. Электрический разряд прошел по его позвоночнику снова, заставив содрогнуться всем телом. «Контроль, Тоша! Контроль, мать твою за ногу!» – мысленно крикнул я, пытаясь вдохнуть глубже. Но вместо успокоения в легкие ворвался чистый, хвойный, пронизанный ее едва уловимым запахом от одежды, ночной воздух. Воздух свободы от этой чертовой брони. Внутри меня бушевал вулкан. Дико хотелось: 1. Орать. Как дикий монстр, по-звериному, на всю округу, чтобы эхо разнесло по лесу: «ОНА СОГЛАСИЛАСЬ! ОНА ТЕПЕРЬ МОЯ!». Пусть просыпается мадам Бюстье, пусть Хлоя фыркает, пусть Андрюха с Нино валятся от смеха! Пусть весь мир знает! 2. Прыгать. Выскочить из палатки и носиться между сосен как угорелый, колотя кулаками в грудь (нет, гитару жалко, она рядом стоит). Снести все палатки по пути, и унестись к морю чтобы охладится прямо сейчас. 3. Петь. Громко, фальшиво, невпопад, ту самую «Половинку» с новым, победным финалом, который я пока еще не придумал, но который теперь ОБЯЗАН придумать. Или что-то новое. Про фонарики в ночи. Про бабочки в горсти. Про енотов, которые стали свидетелями моего исторического момента. Про дурацкое счастье, которое бьет током. «Стоп. Тормози.» – голос разума (слегка охрипший от восторга) все же пробился сквозь хаос мыслей в моей голове. «Она спит. Или не спит, но лежит там, вся красная и счастливая, и перебирает в голове твои нелепые слова и еще более нелепую песню. Не мешай. Не пугай. Не будь идиотом в первый же час… чего бы это ни было. Встреч? Отношений? Эпохи Великого Фонарика? Как назвать это МОЕ ЛИЧНОЕ СЧАСТЬЕ?!» Я сдержанно, но все же с размаху, пнул ногой свой здоровенный рюкзак, валявшийся в ногах спальника. Тело требовало хоть какого-то движения, лежать и глупо улыбаться было невыносимо тяжело, но так же приятно. «Я гыребанный стратег! Выиграл битву без единого выстрела! Хотя…» – вспомнив енотов моя рука непроизвольно потянулась к поясу, где висел нож. «…хорошо, что они были. Без них я бы, может, и не вцепился в нее как репей. Не услышал бы этого милого голоса, Так что, усатые-полосатые, спасибо! Вас записали в союзники». Я думал что не смогу уснуть сегодня до самого утра, но как то незаметно для самого себя я уснул. Мне снился странный сон, что я в каком то монашеском плаще, иду по дороге, со мной идёт воин в старорусском костюме, два гонома и девица, мне навстречу летит Горыныч, а на его спине сидит Джу во всем черном и странной короне. И я почему-то понимал что я наконец то ее нашел, и никогда больше не отпущу. Я бежал навстречу дракону обгоняя всех вокруг, и вдруг, оттолкнувшись ногой взлетел, сбил Джу с дракона и нас затянуло в странного вида воронку. Сознание вернулось ко мне не постепенно, а резко, как будто кто-то выдернул вилку из розетки вселенского сна и воткнул обратно – только в реальность. Я открыл глаза, уставившись в матовый зеленый потолок палатки. Первая мысль была дикой и нелепой: «Где Горыныч?» Потом пришли ощущения: жесткая земля под спиной, прохлада утра, пробивающаяся сквозь тонкую ткань спальника, знакомый запах сосны и влажной земли. И… абсолютная, оглушительная тишина. Никакого рева Горыныча, никаких криков гномов. Только редкое щебетание птиц где-то высоко в кронах деревьев. Я медленно сел, потирая лицо. Обрывки сна цеплялись за сознание, как паутина: черный плащ, дорога, команда… и Джу. Джу на спине дракона. Джу, которую я сбил в полете и увлек за собой в воронку. Странное, тревожное, но почему-то… значимое сновидение. Как будто мое подсознание переваривало вчерашнее через призму каких-то древних кодов или видений будущего... И тут – бац! – как удар током. Вчерашнее. Не сон. Не фантазия. Реальность. То что было вчера. Пальцы сами собой потянулись к той руке, что держала вчера ее руку. «Джулека. Согласие. Фонарик для меня. Моя... Наша песня. Переплетенные пальцы.» В груди что-то ёкнуло – смесь дикого восторга, все еще не до конца верившего в реальность происходящего, и какой-то новой, щемящей нежности. Я засмеялся тихо, сам себе, и звук показался странным в утренней тишине – счастливым и немного потерянным. «Господи, Тоша, ты как герой дешевого ромкома. Проснулся – и сразу думы про нее. Хотя…» – я оглядел свою палатку-арсенал, гитару, аккуратно прислоненную к рюкзаку, спальник, на котором отпечатался контур моего тела. «…в дешевых ромкомах у героев обычно нет ножей за поясом и шестидневного запаса сухпайка. Так что я все еще оригинален. Или просто ненормален. Возможно, и то, и другое.» Внезапный громкий зевок снаружи, за которым последовало шарканье ног и голос Макса: «Ким, ты вчера после меня чистил зубы, может видел мою зубную щетку? Или ее опять еноты утащили?» – вернул меня в реальность момента. Лагерь просыпался. Я вылез из спальника, ощущая каждую мышцу и до сих пор чувствуя каждый камушек на спине (спать на земле – то еще удовольствие, даже со спальником), и начал автоматически собираться. Руки делали свое дело: скатывали спальник, укладывали вещи в рюкзак по отработанной с отцом схеме (ножны – на пояс, котелок – в рюкзак, аптечка – подсумок пристегнут сверху), сворачивали палатку с такой скоростью, что я мог бы давать мастер-класс. Голова же была занята другим. «Мне нужно увидеть ее. Сейчас. Как она посмотрит? Не передумала ли за ночь? Не показалось ли ей все это… слишком странным? Слишком быстрым?» Мысли крутились, как белка в колесе. «А вдруг она проснулась и подумала: "Боже, что я наделала? Это же Тоша с его ножами, амнезией и Бог знает какими секретами!"» Я с силой дернул стропы рюкзака, затягивая их. «Спокойно, Тош. Не накручивай. Она же не сбежала ночью. И "спокойной ночи" сказала нормально. И фонариком назвалась… Добровольно!» Этот аргумент казался самым весомым. Джулека не из тех, кто бросается словами налево и направо. Когда я наконец свернул палатку, солнце уже вовсю припекало, пробиваясь сквозь сосны. Лагерь кипел: кто-то тушил очаги ночных углей (мадам Бюстье зорко следила за этим), кто-то завтракал бутербродами, кто-то, как Нино, пытался умыться ледяной водой из ручья и орал что-то непечатное. Мои глаза, обшаривая лагерь, моментально нашли ее. Джулека стояла у палатки, которую разбирала Роуз. Она что-то говорила подруге, улыбаясь, и в этот момент повернула голову. Наши взгляды встретились. Время будто замедлилось. Она чуть покраснела, но не отвела глаз. На ее лице расцвела теплая, чуть смущенная, но совершенно искренняя улыбка. Она кивнула мне, совсем чуть-чуть. И этого было достаточно. Весь мой утренний сумрачный анализ развеялся как дым. В груди снова вспыхнуло то самое, знакомое уже тепло, смешанное с облегчением. «Мой фонарик работает, – констатировал я мысленно, чувствуя, как сам расплываюсь в глупой улыбке. – И светит только на меня. Отлично.» Я махнул ей в ответ, послал воздушный поцелуй, словно Кот Нуар (боже, словно этот кошак запатентовал все виды поцелуев!) и направился к общему сбору, где мадам Бюстье уже заводила свою утреннюю речь о планах на день и о необходимости собрать весь мусор. Я слушал вполуха, и намеревался как можно скорее сбежать, потому что видел, как Джу помогает Роуз упаковать палатку, как она перекидывается парой слов с Адрианом, как она… просто существует здесь, в этом утреннем лесу, и от этого все вокруг казалось ярче. – …и так как до моря всего километр по этой тропинке, – голос классной руководительницы вывел меня из созерцания, – идем пешком, с вещами. Быстро и организованно! Тони, я смотрю ты у нас самый опытный, ты пойдешь замыкающим, пожалуйста, убедись, что никто не отстал и ничего не забыто! – Так точно, мадам! – отчеканил я, автоматически принимая позу "смирно" и ловя смешки пары парней. Замыкающий – идеально. Можно ненавязчиво следить за всеми, и в частности – за одной темноволосой девушкой в бордовой футболке. Дорога к морю пролегала по живописной тропинке, спускавшейся с холма. Воздух становился все более соленым и влажным. Я шел последним, как и положено, моя гитара в чехле болталась за спиной, рюкзак с "арсеналом" выживальщика казался сегодня ещё легче чем вчера, казалось будто я сбросил какой то груз и снова парю над землёй. Впереди галдели ребята, смеялись, кто-то пытался на ходу петь песню. А я ловил моменты: как солнце играет в волосах Джу, когда она поворачивает голову, как она что-то говорит Роуз, жестикулируя, как она однажды оглянулась, поймала мой взгляд и быстро, но тепло улыбнулась, прежде чем снова повернуться вперед. «Всего километр, – думал я, шагая по нагретой тропинке, вдыхая полной грудью смесь хвои и моря. – Километр от вчерашнего костра к сегодняшнему морю. От "фонарика" – к солнцу и волнам. От вопроса – к… к чему?». Я не знал точно. Но впервые за долгое время будущее не казалось туманным или пугающим. Оно было просто… впереди. И где-то там, впереди, по этой тропе, шла она. Моя реальность. Мой фонарик. Мое только что начавшееся, дурацкое, невероятное счастье. И когда тропинка сделала последний поворот, и перед нами открылась широкая полоса золотого песка, бирюзовое море и крики чаек, я поймал себя на мысли, что улыбаюсь как полный идиот. И мне было абсолютно наплевать, кто это видит. Сегодняшний день обещал быть идеальным.