Драко сволочь Малфой

— Ты реально думала, что я полюбил тебя? Влюбился в тебя, подобно недоумку Уизли? Я думал, что ты умнее, Грейнджер. — он снова выплюнул ее имя, словно оно мешало ему во рту, пачкало, оскверняло его аристократическую чистую полость рта, будто не этим языком, не этими порозовевшими губами он ласкал ее, рыча, воя от возбуждения и желания доставить удовольствие в первую очередь ей. Снова смотрел на нее слишком колким, стеклянным, чужим взглядом, будто еще недавно он не горел, не плавился подобно жидкому металу от вида обнаженных грудей Гермионы, от ее таких нужных и правильных прикосновений. — Ответь, сука, не молчи! — ударил кулаком по стене. Каменная пыль осела на заплаканном порозовевшем личике. Вены на руках Малфоя выступили сильнее, как в те моменты, когда он рукой сжимал тонкие простыни, вдалбливаясь все глубже и сильнее в тело гриффиндорки. Голос его срывался, но не от привычного чувства жажды и желания насытиться человеческой плотью, а от бессилия, чувства вины и ненависти. Еще чуть-чуть и он заплачет. Еще чуть-чуть и он не выдержит. Рухнет перед ней на колени, вымаливая прощение, опустится ниже, если бы было куда, лишь бы слезы перестали блестеть на ее миловидном личике, при падающем на него лунном свете из окна. — Грейнджер, перестань ныть. Ты не одна из тех шлюх, которых я ебал от скуки, я просто хочу адекватно поговорить с тобой. Мне не нужны проблемы. «Именно поэтому я сейчас и создаю их» — Какие проблемы?! — вскинула руки утирая нос — У тебя их не будет. Ты же Малфой. Я — очередная игрушка, которая повелась на твои общения и слова! — попыталась протиснуться в щель, что была между Драко и стеной, но он не хотел и не собирался ее отпускать. — Да, ты повелась, наивная идиотка, — прощения ему теперь точно не видать — А я и впрямь так хорош, раз смог расшевелить даже Грейнджер. — попытался привычно криво усмехнуться, дабы придать образу сердцееда правдоподобности — не вышло. Точнее, получилось очень жалко, натянуто, наиграно — О, Салазар, как же ты стонала… — влепила ему пощечину, все еще оставаясь под ним. Смотрела на его перекатывающийся кадык, на взъерошенные ею при последнем поцелуе волосы. Смотрела на него и ужасалась тому, как это делала. Влюбленными глазами она вглядывалась в его, выступающие при разговоре, морщинки, изучала, как, ей казалось, каждый миллиметр его белоснежной, холодной кожи, которую она сравнивала с мрамором, лежа у него на груди, чувствуя тепло, исходившее от его на удивления теплой и даже горячей, кожи. Она по уши погрязла в дерьме, в том, в котором погрязали все хогвартские девчонки — любовь к Драко Малфою. Но чем больше он говорил, чем больше гадостей и шпилек летели в ее адрес, оставляя глубокие раны, тем быстрее внутри образовывалась грызущая пустота. Смывало все чувства, даже не связанные с этой мразью. Как теперь она сможет доверять людям, как открывать мужчинам свою душу? Он разбил ее сердце — как пошло. Никогда Гермиона Грейнджер не могла бы подумать, что будет носить клеймо «раненой», подобно тем героиням, ненавистных ею, любовных романов, которые так обожали Парвати и Лаванда. — Катись к чертям, Малфой. Я тебя ненавижу! Ты подлый змей! — бьет его кулачками, что есть мощи, стучит по его груди, пытаясь выплеснуть всю боль, которую он причинил ей одним лишь только разговором. «За все ведь нужно платить» — отдается где-то в ее помутившемся сознании. Губы Драко трогает улыбка. Такая маленькая наивная глупышка, даже сейчас она верит каждому его слову. Разве заслуживает он такого доверия к себе? Точно нет. Он обещал себе, что порвет и растопчет каждого, кто причинит боль его принцессе, его малышке. Но сейчас рядом только он, а она сука страдает. Он вцепился в ее ледяные запястья и отшвырнул, ополоумевшую от злости, Грейнджер. — Пошла вон! Не смей ко мне прикасаться! Я все сказал тебе. Иди нахуй. Сядь к Уизли и сиди на нем, твой уровень, грязнокровка! — виски Малфоя начинали пульсировать и гудеть, а Грейнджер почувствовала резкий недостаток гордости и воздуха в организме. При попытке вдохнуть из нее вырвался лишь истошный вопль. Она попятилась назад, продолжая сверлить Драко ненавидящим взглядом, пропитанный ядом, желанием прикончить эту светловолосую красивую и родную гниду, но все же эти карие, подобные свежесваренному кофе, глаза излучали любовь, даже сейчас, после всех унижений. Она подошла ближе. Одному Мерлину, хотя тоже вряд ли, было понятно, что и зачем она делала. — Ты любил меня? —  дышит ему в подбородок, задрав голову, а большие карие глаза бегают по скулам, о которые можно порезаться. — Никогда — сухо, пряча взгляд на верху вне зоне досягания Грейнджер, ответил он, ведь знает, стоит лишь ей посмотреть на него, уставиться впритык, защекотать своими ресницами его переносицу, и она поймет все, она ведь не идиотка. И тогда весь план на смарку. «Всегда!» — орет, срывается на визг его одуревший, обезумевший, внутренний голос, который хозяин с силой и особым рвением пытается подавить. — Ясно. Провела рукой по идеально отлаженной рубашке и развернулась спиной, но остановилась. Может ждала чуда? Искушала его. Захотелось зарыться в ее копну каштановых волос, приняться раздирать, разглаживать колтуны руками, вдыхать их запах, ее. — Проваливай, Грейнджер. Не подходи ко мне больше. Иди к своему шрамоголовому и продолжай бороться за добро — с ревностью, как раньше. Теперь жизнь этих двоих точно разделится на «до» и «после» этой стычки в коридоре, которая обычно начиналась с детских выкриков фамилий, а заканчивалась выбором рубашки Малфоя, в которой он бы позволил ей выйти в гостиную Слизерина к Блейзу и остальным его приближенным. «Борись за мнимое спасение, но знай, точнее ты никогда не узнаешь, что предпочла правильный путь мне. Хотя я поступил иначе». — А тебе удачи терпеть выходки своего «недоправителя» и самостоятельно бороться с болью, которую причиняет тебе метка. Тут она невольно скривилась, вспоминая как подскуливал по ночам Драко, когда метка начинала шевелиться, особенно в первое время после клеймирования. Как она жалела его, гладя по влажным волосам, как почти по-матерински целовала его в лоб и напевала маггловские песенки. Раньше, это было раньше. Теперь больше нет. Ничего нет. И не будет. А было ли?

***

Сидит на каменном полу и раскачивается из стороны в сторону. Он самолично, саморучно загубил свое счастье, свою жизнь, любовь, шанс измениться. Гермиона бы приняла его, снова. Она не отвернулась, когда тот принял метку, не бросила, узнав о таинственном задании, пытаясь выведать и помочь ему с ним. Разве мог он втягивать ее во все эти грязные игры? Пусть она и возненавидит его еще больше, когда узнает, что он убил ее любимого Дамблдора. Только вот сможет ли он? Сейчас он не мог думать об этом, ни о чем кроме Грейнджер. Грейнджер. Грейнджер. Грейнджер. Засела у него в голове и сидит. Вот она стонет под ним. Выкрикивает его имя так сладко и протяжно, что Малфой готов кончить прямо сейчас, но терпит, лишь бы растянуть удовольствие для нее. Вот она сидит на завтраке рядом с Уизли, который неотрывно пялит на ее задравшуюся юбку, но Драко и тут чувствует себя победителем, потому что Грейнджер неотрывно смотрит в его, еще родные, глаза, а он подобно первокурснику, подпирает голову рукой и продолжает любоваться его заучкой. Вот какой-то Захария попытался шлепнуть ее по заднице, а она наслала на него сглаз и гордой походкой удалилась под ручку с Джинни в кабинет к МакГонаглл для назначения наказания, под одобряющий свист и гул верной слизеринской свиты Малфоя. А вот она уже перед ним в слезах. Стоит и с такой мольбой и надеждой, задает, возможно, самый главный вопрос в своей жизни, ответом на который служит ложь. Брехня. Неправда. Пиздешь. Наебка во спасение. —Друг, — Забини опустился рядом — Так нужно. Так будет лучше для всех. Нихуя не лучше. Как он без нее? Без ее глупых и таких нужных нотаций. Как он сможет существовать без лучика света, которым она была в его жизни? Какой смысл вообще существовать без нее, не для нее? Как он сможет смириться с мыслью о том, что у нее когда-то будет семья, муж. Он был готов поспорить, что у нее были бы рыжие дети, ведь он по сути отдавал свое сокровище дрянному Уизли. Было сложно не заметить, как любовался ее в свободное, от спасений мира и предания булок, время рыжий. Но он попробует терпеть, лишь бы она была счастлива. Он то как-то выкарабкается из этого дерьма. Его только греет мысль о том, что Грейнджер-Малфой, звучит лучше, чем Грейнджер-Уизли. — Она сказала, что я сволочь, Блейз. — отрешенно, пытаясь отвлечься на разговор с другом, рассказал Драко. — Тут-то она права. Я всегда поддерживал Грейнджер и здесь тоже. Ты редкостная сволота и мразь, даже когда действуешь во благо. Это твой образ в который поверила даже та, ради которой он создавался. Парадоксально. Ты видимо и впрямь хороший актер. Сквозь витражное стекло стали пробиваться теплые лучики утреннего солнца. Дня через два он впустит в Хогвартс пожирателей, недели через две Гермиона будет вместе с ее остолопами проклинать его, месяца через два, войне придет конец, как и одной из сторон, на которых стояли они оба. Года через два Грейнджер уже во всю будет радоваться совместной жизни с Уизелом, который, как казалось Малфою, несомненно выживет. Столетия через два они наверняка встретятся в следующей жизни и тогда уж Малфой ее не отпустит. Он узнает ее, а как иначе, а она уж точно поймет кто он. И выскажет ему все в своей привычной манере, а потом будет жить в стране «Долго и счастливо» именно с ним. А пока надо идти на зелья, пока что его «всегда» не настало и придется искать мимолетные «на время». — Драко — сволочь — Малфой и впрямь хорошо звучит. Он оправится, и она тоже. Точно. Так и будет. Может судьба даст шанс чувствам не угаснуть и навсегда гореть внутри, а позже вместе с тленом их тел превратится в прах. Но лишь тогда. Не раньше.