Instead of opposition

Пожалуй, это в самом деле оскорбительно. Словно ему действительно нечего терять. Отложив отчеты о собрании, президент всерьез зачитался копиями оскорбительных писем Гамильтона, адресованные нынешнему вице-президенту и их ответами. Когда оппозиция не крутилась вокруг нас? Когда Вы не были против? Когда именно успело произойти обратное? И неминуемое. – Мистер президент, я не смею задерживать Вас, – остановил президента Гамильтон, увидев Джефферсона, заходящего в свой зал Академии наук. – Вы намеренно меня искали? – поднял глаза Томас. – Я хотел увидеть Вас, зная, что Вы были на собрании, – подходя ближе, сказал Александр. – Значит ли... всё это, что Вы отдаете мне предпочтение? – указал на листы президент. – Я отдал Вам его ещё четыре года назад. Я бы действительно хотел сделать это снова, – сквозь очки Гамильтон взглянул на собеседника. – Вы прощаетесь со мной? – резко вскинув глаза, президент обернулся и обошел свой стол. – Вы не вернетесь больше в политику. Александр не собирался отвечать. Он медленным движением снял очки и молча посмотрел на Джефферсона. Здесь что-то не так. – Не позволяйте ему начать управлять государством. – Приложим все усилия, этого не произойдет, – заверил Томас, с ощущением едва уловимого непонимания. – Вы мне как-то сказали, – спустя незаметно затянувшееся молчание, вновь начал Гамильтон, – что я ещё увижу своих истинных неприятелей. – То, что Вы написали: вполне серьезно, и может иметь внушительные последствия. Вам действительно нужно отступить. – Вы же знаете, что не могу. Вы многое знаете, – заключил Александр. – Поэтому мы прощаемся? – скорее риторически в пространство тихо сказал Джефферсон. – Вы всегда были таким печальным, Томас, – серьезно сказал Гамильтон, смотря в глаза оппоненту. – Я же не мешаю Вам сейчас. Джефферсон невесело усмехнулся. Точно прощание. – Позвольте мне Вас поцеловать... – сорванным голосом скорее говорит, чем спрашивает Александр. – Как... во Франции? – Да, как принято во Франции, – слегка улыбнулся Гамильтон, и Томас ему позволил, когда после и сам президент решительно дотронулся печальными устами поочередно до щек финансиста. – Наше время было действительно достойным и потрясающим, как и Ваша версия нашего взаимодействия, – окинув напоследок взглядом президента, Гамильтон относительно быстро вышел, закрывая дверь. Быстрее была только выпущенная пуля в Александра от политического оппонента Джефферсона Берра в тот самый выборный 1804 год. Снова цветущий жаркий июль. Только недавно, на днях, было очень холодно, но Томас ощущает, как тяжело сейчас дышать. Джефферсон списывает это на возраст, на предстоящий ещё один срок, как он признателен и как ему не хватает... Как надоедает тишина, которую он сам и воспроизводит. Как ему глубоко жаль и печально потерять эту оппозицию.