Хочу, даже когда не хочу

      Сидя в учительской перед Айзавой, Бакуго гипнотизировал взглядом кружку с грязными кофейными подтеками, которую очень хотелось немедленно отмыть. Мерный голос учителя проплывал на фоне, а в груди разрасталась неясная тревога. Руки чесались заняться чем-нибудь монотонным, мозг просто не желал воспринимать происходящее. Бакуго чувствовал, как ему отчаянно нужна пауза от всего на свете.       – Бакуго, – окликнул его Айзава. Он посмотрел учителю в глаза. – Мне всё равно, почему вы мутузите друг друга. Но тебе не помешает научиться выражать мысли через рот, а не кулаки.       Бакуго привычно огрызнулся, но без злости, скорее по инерции. Он вышел из кабинета, когда Айзава дал добро, и направился к тренировочному полю. Нужно было проветрить голову, и Бакуго не знал способа лучше, чем старые добрые физические упражнения.       Уже ступая на площадку, он понял, что тренироваться в джинсах будет не очень приятно, однако, желания возвращаться в общежитие не было вовсе. Пересекаться с Тодороки будет сложно, а сейчас - невыносимо. Блять, какой же он жалкий. Честное слово, Бакуго бы сейчас врезал себе. Нужно собирать себя в руки, не произошло ничего. Трахнулись и трахнулись. Если он позволяет себе так раскиснуть из-за маленькой драмы в жизни, то от смерти товарища на геройской миссии, он, по-видимому, должен будет совершить сеппуку.       К моменту, когда он увидел на поле Двумордого, прошло по внутренним ощущениям около трёх часов. Вид серого глаза моментально нарушил душевное равновесие, которое всё это время создавал Бакуго.       Решив, что тренировку можно и закончить, Бакуго встал из планки и отряхнулся. Пусть Тодороки занимается, а он сможет спокойно поесть в общежитии.       – Бакуго, давай поговорим, – прокричал Тодороки, и Бакуго услышал, как дрогнул его голос в конце фразы. Если бы не эта маленькая деталь, он бы даже не подумал обернуться. Но Тодороки волновался или боялся, и Бакуго захотелось это увидеть. Он пожалел о своём желании сразу же после того, как его исполнил.       Глаза Тодороки блестели в лунном свете, и он поджал губы, словно хотел расплакаться на месте, что, конечно, было совсем уж нереально. Он смотрел жалостливо, и в его глазах читалась такая горькая досада, такая беспомощная сломленность, что геройские чувства Бакуго, долг и совесть не позволили ему двинуться с места. Человек-Бакуго хотел оказаться вдали от сложных взаимоотношений, от надвигающейся драмы, которую он не знал как решать, но герой-Бакуго был обязан помочь, даже если это и означало тяжёлую ношу для него самого.       Бакуго хотел сказать, что он согласен поговорить, что он может дать шанс объясниться, по крайней мере для того, чтобы избежать неловких ситуаций в будущем, но Тодороки решил, что самое время сойти с ума. Словно в замедленной съемке Бакуго видел, как сначала одно, а потом и другое колено Двумордого опускается на землю, а лоб утыкается в траву, и его лицо скрывается под разноцветными волосами.       – Я должен извиниться, Бакуго, – Тодороки пытался говорить спокойно, но Бакуго слышал, как надрывается его голос. – Я поставил тебя в неловкое положение своими необдуманными действиями.       Бакуго хотел спокойно выслушать его, но слова Тодороки были сухими и официальными, а оттого раздражали его.       – Иди нахер, Тодороки, – рыкнул Бакуго, приближаясь к нему и хватая за грудки. - Ты поставил меня в неловкое положение? Ты, блять, умышленно притворился другим человеком, трахнул меня, а потом испугался и просто всё скрыл. Общение с ботаниками растрачивает смелость? Или эта какая-то гейская хуйня?       Бакуго разжал пальцы и отпустил футболку Тодороки.       – Я в тебя влюблён два года, – ровно сказал Тодороки, заглядывая прямо в душу Бакуго. – И я хожу в тот клуб вот уже полгода. И да, спасибо Аояме за одолжение, я всегда ношу этот парик, когда не хочу, чтобы меня узнали. А я не хочу, чтобы меня узнали, потому что, если помнишь, я всё еще сын Старателя.       Речь Тодороки ускорилась, и сам он сильно покраснел, пока говорил. Раздражается – понял Бакуго.       – Я не планировал с тобой спать. Но ты хотел и был... кхм.... – Тодороки замялся, – сексуален. И за эту неделю именно ты дал мне знать, что не имеешь ни малейшего желания иметь со мной что-то общее.       – Ты, блять, просто доёбывался до меня! – психанул Бакуго и уселся на траву напротив.       – Я пытался поговорить. И предостеречь. Ты вёл себя очень беспечно, а ещё ты хотел сделать это без защиты. И... Бакуго, я беспокоюсь о тебе. И ты мне нравишься, – закончил Тодороки.       – Ты уже говорил, идиот, – фыркнул Бакуго и тоже замолчал. Смотреть на Тодороки было слишком сложно, и он упал на спину, раскинув руки. Огромное черное небо было усеяно тысячами, миллионами звёзд, от травы пахло свежестью летней ночи, и от этого великолепия захватывало дух. Но Бакуго чувствовал, что его живот скручивает от волнения. Он не знал, что ответить Тодороки. Бакуго не хотел отношений, не хотел физического контакта с одноклассниками, его бесили влюблённые парочки. Бакуго планировал найти кого-то, с кем было бы охуенно потрахаться и разойтись, не вспоминая друг о друге. Бакуго не думал о Тодороки, но теперь начинал.       Бакуго почувствовал движение рядом с собой. Тодороки лёг слева от него и тоже поднял голову наверх.       – Ты мне нравишься, Бакуго, – в который раз повторил Тодороки, и впервые его голос прозвучал мягко. Он повернул голову к Бакуго и улыбнулся. Нежность, трепет, страсть – так много чувств было в одной этой улыбке. Завороженный этим, Бакуго приподнялся и поцеловал Тодороки.       Он целовал и целовал. Бакуго злился. Бакуго хотел. Бакуго ненавидел и любил одновременно. Губы Тодороки были сухими, но они встречали его жаром и страстью. Он почувствовал крепкие руки на своих предплечьях, и Тодороки настойчиво уложил его на землю, не прекращая целовать. И Бакуго чувствовал, как у него встают волосы на затылке, как тело пробивает дрожь возбуждения, и собственный каменный стояк упирается в колено Тодороки.       Когда Бакуго наконец смог оторваться от Тодороки, тот улыбнулся и негромко спросил:       – Это значит, мы теперь вместе?       Бакуго подвинулся вперед и лёг так, что его голова оказалась на груди Шото. В ушах громко стучало сердце, и Бакуго чувствовал, как пылает его лицо. Блять, он сам не верит, что собирается сказать такую хрень, но, кажется, Бакуго нашел лучшего человека из всех, кого бы мог найти, и он очень не хотел снова всё проебать.       – Это значит, да. И, может быть, – но только, блять, может быть, – ты мне даже нравишься, Тодороки.