Заложник

Смешно вспомнить, что шесть лет назад мэйк занимал часы. Сейчас же Митя нарочно тянул время, чтобы подольше посидеть перед зеркалом, наслаждаясь любимым делом. Тоники, кремы, тени, пудры пахли нежно, ложились легко; кисти ласкали. Движением карандаша он мог превратить себя в японца, а скорее, в японку, хайлайтером — в ледяного принца. Ему повезло с лицом. Простое, правильное, никакое. Избитое выражение про чистый холст в Митином случае было как никогда уместно. Удивительные свойства холста обнаружились очень быстро — другие художники не могли на нём рисовать. Многие пытались, сначала в коллабах, потом в телеконкурсе, и терпели неудачу. Обескураженные бьюти-мастера пожимали плечами, валили вину на Митю, на отсутствие в нём «фактуры». Митя улыбался, садился к зеркалу и начинал делать странные, неправильные вещи. Иногда слишком ярко, иногда слишком мимо, но в итоге получалось нечто волшебно-развратное, цепляющее покруче гарпуна. Митя потянулся за помадой. Завершающий штрих. Из зеркала на него смотрел андрогин, ни мало не похожий на ангела. Косые тени на скулах, тёмные, цвета венозной крови, губы. Зелёные в бирюзу тени. Хорош. В клубе он плавал диковинной рыбкой, привычно собирая жатву из геев и обманутых натуралов. Многие натуралы на поверку оказывались не такими уж натуральными — распознав в Мите парня, не отваливались с отвращением, легко меняя «малышку» на «малыш». Очередь оскорблений наступала потом, когда Митя давал от ворот поворот, и тут уж сыпалось как с самосвала. И про педрил, и про уродов. С ростом популярности его стали узнавать, уж слишком узок был слой тусовки, выходить за который было просто опасно. Но сегодня ему повезло — то ли мэйк был таким удачным, то ли народ укуренным, но кроме двух знакомых компаний, которым Митя кивнул издалека, никто его не узнал. Темные волосы были разделены идеальным пробором и стянуты в низкий хвост, чокер серебряного плетения скрывал кадык, а узкие брючки — мужские колени, главную улику, по которой Митя сразу отличал парней. А вот рубашка была «старшей сестры»* и составляла странный контраст чокеру и перстням, унизывающим Митины пальцы. Он обожал диссонанс, обожал находить в нём ту единственную ноту, которая превращала конфликт в загадку и манок. Круг зверья медленно сужался. Незнакомцы подходили всё ближе, демонстрировали себя, пока не заговаривая. В паре метров от Мити начиналась конкуренция, смешная и возбуждающая. Слабаки отваливались, те, кто покруче, или пьянее, оказывались рядом. Задевали локтями, будто-бы ненароком прижимались к спине. Сегодня их было двое, похожих, как братья. Высокие, накачанные, с мокрыми от геля зализанными волосами. Тот, который причалил справа, неоригинально осведомился, не скучает ли детка; который слева предложил потанцевать. Митины ноздри затрепетали, втягивая воздух: гель для укладки был дешёвым, из тех, что у бьюти-блогеров принято называть «бюджетным», и перемешанный с потом. Гадость. Спасибо, не пью, не танцую, жду трамвая. На роль трамвая Митя с самого начала присмотрел сидящего в знакомой компании мажора Севу, по счастливой случайности еще и баскетболиста. Ткнув в его сторону указательным пальцем, рубин на котором так удачно гармонировал с серебряным ногтем, Митя улыбнулся бармену. Тот ответил дежурной улыбкой и ловко наполнил бокал содовой с лимоном, не выказывая неудовольствия. Да и с чего бы? Митя всегда платил за воду, как за водку, считая это особым шиком. Напиваться в клубах он не любил, но иногда делал это дома в одиночку. Несостоявшиеся кавалеры, так и не понявшие, кто перед ними, взглянув на Севу, отвалились, сдав вахту мужику лет сорока и смазливому блондину-модельке. Митя предсказуемо выбрал мужика, забавляясь его самоуверенным взглядом хозяина жизни. Иногда он спал с такими за деньги, находя извращенное удовольствие в скрытой нелепости ситуации — зарабатывал Митя столько, что мог купить себе половину клуба, и этого самца в придачу. Ему нравилась игра, сокрытие себя настоящего, своего лица, своих возможностей. Быть кем-то другим не было в тягость, за шесть лет блогерства привык. Мужик сопел в шею, что при разнице в росте было совсем непросто. Митю в школе дразнили Дюймовочкой, и с тех пор подрос он не сильно, до метра семидесяти двух. Худоба делала его еще мельче и была единственным, что Митя в себе не любил. Хотелось каких-никаких мышц, пусть даже как у спортивных девчонок, но с этим было совсем никак. Мужчине его хрупкость определенно нравилась, и Митя уже развлекал себя мыслью, как тот отреагирует на отсутствие сисек и член. Который пока себя не выдавал. Интрига держалась недолго, до того момента, как мужик поинтересовался его именем. Врать не хотелось. Дядька пошёл красными пятнами. — Так ты что, пацан? Неверяще оглядел Митю с головы до ног, задержавшись взглядом на интересных местах. — Нихуя себе. — Не нравлюсь, отвали. — Ээээ да нет, я… ты… блядь, не ожидал просто. Я с парнями не ебусь. — А я и не предлагаю. Митя смотрел, как мужик превращается в синьора Помидора, наливаясь томатным соком. — Слушай, а может отсос? Ты как? Я хорошо заплачу, не думай. — Ох уж эти мне полумеры. На полшишечки, один раз не пидарас, минет не считается. Как же Митя презирал таких. — Ладно, договорились. Дам тебе отсосать за сотку баксов. — Чего? — Того. — Да ты оборзел… Через пятнадцать минут Митя вышел из чилаута с деньгами в кармане, оставив мужика отмывать волосы от спермы. Внутри кипела весёлая злость.