Заложник

— Хай, бичез! Митя привычно потыкал пальцем вверх, призывая подписываться на инстаграм и бить в колокол. Приветствие было неоригинальным до сведения скул, но дело не в нём, а в Митиной интонации. Мало кто умел так сладко тянуть гласные, внося в них толику ласковой насмешливости. Митя прекрасно знал свою аудиторию. В основном девицы от семнадцати до тридцати, обеспеченные и не очень. Обычные, ни разу не сучки, но почему-то мечтающие быть ими. Хотя бы так, в мире, который создавали для них блогеры вроде Мити. Хотелось видеть себя удачливыми, беспринципными, дерзкими. С набором лакшери кистей и помад и сумочками Гуччи. Всего этого у Мити было навалом; бренды слали наборы косметики и одежду даже без контракта на рекламу. Контракты, конечно, тоже были, и Митя добросовестно отрабатывал, никогда не опускаясь до продвижения очевидного говна. Подписчикам это льстило, позволяло греться сознанием собственной исключительности. То, что число исключительных сучек перевалило уже за пару миллионов, слабые умы не смущало. Были и хейтеры — куда ж без них. На Мите паразитировал не один десяток блогеров с жалкими тысячами подписчиков и несколько коллег-миллионников. С последними требовалось поддерживать постоянный градус скандала в качестве взаимоопыления. Митя относился к этому без эмоций, как к не очень приятной, но необходимой части работы. Выключив камеру и свет, он пару минут посидел, закрыв глаза и решая, что делать с Виталиком. Пять лет назад Митя взял старого друга на монтаж своих видюшек. В то время их было трое — Митя, ассистентка Даша и Виталик. Дела шли в гору, команда разрослась, добавились пара админов в телегу и твиттер. Админов приходилось время от времени менять за косяки и простую неграмотность, но костяк оставался прежним. И вот теперь настало время прощаться. Виталик монтировал небрежно, срывал сроки. Причины были более чем очевидные — кокс и другие интересные вещества. Внушения не помогали, воспитание рублём тоже. Наверное, друга можно было вытащить. Наверное. Для этого всего-то и надо было оставить канал, записи, сорвать контракты. Но Митя не для того впахивал шесть лет по восемнадцать часов в день, чтобы в одно мгновение пустить всё по пизде. Сам он уже три года был чист — травка по праздникам не считалась. И дело было не только в необходимости поддерживать себя в рабочем состоянии, нет. Русская аудитория жрала любое дерьмо, и чем грязнее ты был, тем с большим аппетитом она обсасывала твои кости. И даже мировые компании не спешили разрывать отношения с людьми, которых на западе погнали бы поганой метлой. Двойная, тройная мораль была нормой в реальности, в которой текла Митина жизнь, и он был её частью. Но, в отличие от большинства, Митя умел смотреть дальше, чем на три дня вперёд, и никогда не делал необратимых вещей, ловкой ящеркой проскальзывая между цензурой ютуба и эпатажем почтенной публики. Виталик на звонки не отвечал, и Митя почувствовал облегчение, набирая сообщение. Текст был давно продуман и выверен, и не оставлял места для разночтений. Отложив телефон, Митя двинулся было в ванную, но не успел сделать и пару шагов, как тот зазвонил. Виталик получил сообщения и требовал объяснений. Митя случал нетрезвый голос, время от времени заглушаемый музыкой, и чувствовал, как в голове начинают постукивать металлические молоточки. — Не будь сукой, Мить. Мы ж друзья. В голосе Виталика появились плаксивые ноты, и Митю передёрнуло от нахлынувшего вдруг отвращения. Он представил себе эту гору мышц смутного происхождения и скривившееся в жалкой гримасе лицо. — Друзья. Но больше не сотрудники. И я тебя предупреждал. — Ты из-за последнего видео? Ну я же объяснял, запись полетела… — И это не первая летающая запись. Но последняя. Выплачиваю тебе деньги за последний месяц. Которые ты, кстати, не заработал. Дальше — сам. — Сссукаааа… Дальше слушать не имело смысла, и Митя нажал отбой и заблокировал Виталиков номер. Он устал и имеет право на ванну. На мягкий свет, на ароматную пену, которую так приятно размазывать по груди и животу, оттягивая момент, когда рука скользнёт вниз. Лаская себя он никого не представлял, ни одного из своих быстротечных любовников, включая последнего, задержавшегося на восемь месяцев. Времена пубертата, когда он дрочил на чужие члены и задницы, прошли, теперь ему достаточно своих пальцев. Сам себе лучший любовник — самый умелый, самый нежный. Самый верный. Тем более, что под рукой много приятных и послушных вещиц. Но сегодня от слишком вымотался, так что обойдётся без затей. Пальцы оттянули соски до лёгкой боли — он любил так. Любил ласкать сразу оба, растравляя себя медленно, но неотвратимо, пока боль и возбуждение не стекали вниз. Тогда можно было отпустить один, чтобы заняться членом. Он никогда не дрочил другим с такой любовью и самоотдачей, тихо поскуливая от наслаждения в тяжелеющем члена и в ласкающей его руке. Полнейшая гармония, немыслимая с чужим.

***

Разумеется, дело телефонным звонком не ограничилось. Виталий приехал, так и не протрезвев, орал, требовал не пойми чего. Митя сидел с отрешённым выражением на лице, читал про себя «Бородино» Лермонтова — единственное, что запомнилось из школьного курса литературы. Выученный наизусть отрывок был небольшим, и Митя успел спросить дядю про спалённую пожаром Москву раз пять, пока Виталик не выдохся. А через неделю он с увлечением смотрел, как бывший друг мотает сопли перед публикой в обличающем видосике «Вся правда о Мите». Правды было много, неправды — еще больше. Кое-что Митя предпочёл бы оставить в тайне, но понимал, что Виталик был рядом слишком долго и слишком близко, чтобы что-то от него утаить. Особенно неприятны были вываленные на публику подробности о Д.М. Имя не называлось, всё-таки Виталик был не настолько ушибленный, чтобы деанонить сотрудника органов, но тем не менее. Конечно, виноватым в разрыве оказалась неблагодарная сучка, он же бывший друг — что и следовало ожидать. Примчавшаяся Даша с сочувствием погладила Митю по плечу. — Что будешь делать? — Посмотрим на реакцию. Может запишу что-нибудь из серии «Хватит врать!» — Лучше «Почему я расстался со своим парнем» — Тут Даш, дело тонкое. Мороженное лучше не трогать. — Боишься? — Опасаюсь. Опасаться было чего. Митя вспоминал свою влюблённость в этого человека, словно тяжёлую и внезапную болезнь. Д.М. был не старым, но намного старше, и не так, чтобы хорош собой. Тяжёлые черты лица, тяжелый нрав. Тяжелая, как потом оказалось, рука. В нём, безусловно, была сила — тёмная, злая, но странным образом привлекательная. Тщательно скрываемая гомосексуальность накладывала свой отпечаток на отношения, секретность не добавляла романтики, а словно придавливала плитой. Особое мучение Д.М. причиняло желание быть снизу, и каждый раз после того, как Митя в него кончал, тот жёстко, до синяков отыгрывался на беззащитном теле. С ползанием на коленях и вымаливанием прощения потом. Ненормальность этих отношений была очевидной, но она и держала. У Д.М. была власть — реальная, страшная. Мите казалось, что он стоит на краю высотки, один неверный шаг — и конец. Он балансировал, оттачивал чувство воздуха, земного притяжения и центра собственной тяжести. Умение, которое было необходимо, чтобы выжить не только рядом с Д.М., но и потом. Выжить, стать успешнее, сильнее других. Более ловким. Д.М. был отличным тренажёром, и непонятно, куда бы их завели эти странные отношения, если бы не та ночь.