Письма

      Вавилонским башням суждено разрушаться. Снова и снова, раз за разом. Удивительно, что после одно раза следует череда попыток. Будто люди, эти одухотворённые безумства божественной мысли, стремятся взять небеса приступом.       Дух и плоть, вечное и тление, идеал и материя. Излюбленная тема философов на склоне лет, на последней капле из бутылки. В этой ситуации побывали сотни, тысячи Раскольниковых и Фаустов, и эта роль так прикипела студенчеству, словно каждый — creator spiritus*, словно каждый и есть тот деятельный механизм, который ведёт человечество к Вавилону. А что такое Вавилон? Очередная аллегория грехопадения.       И вот сидит он, последний император Рима и первый человек, играет в бессмысленную игру, творя из своей судьбы уроборос. Сквозь тёмное окно в его каморку глядит луна, дышит в щели и в форточку, а лес шепчет, что нет деятельности на бумаге, и живёт она только в природе.       Жёлто-оранжевый свет свечей сливается в углах с темнотой, производит кощунственный синтез. Человек, упрямый и кудрявый, смешной поэт, даже не смотрит — чувствует это, как чувствовал когда-то Соломон своих слуг. Улыбается новой цветастой мысли в этом золотисто-чёрном мире, спешит воплотить эти цвета, пока не потускнели, пока не стали золотом и не превратили своего творца в Мидаса.       Почерк пестрит кляксами, как молчащими ртами чудовищ. Эти чудовища всегда таятся между строк, выплёвывают в разум и душу яд истины. Оттого так опасны книги, оттого так опасны умы.       Кудрявый юноша нежно чертит заглавную букву, переходит в соединение, и имя возлюбленной ложится на бумагу с мурчащим скрипом пера. Чернила сохнут, давая испарения, и рождают незабываемый аромат ночной тайны, романтической глупости и бесконечности мучений кудрявых поэтов.       «Любимая, далёкая, — пишет он, — ты жестока ко мне. Я мог бы плести узор утончённых глупостей, льстить и возвышать тебя, мой идеал. Но я не буду. К чему говорить о том, что известно тебе всегда? Ты ведь женщина. А я просто мальчик».       Он сочинял это письмо, словно собирался отправить его и нарушить природу. Но природа нерушима, и только звёзды там, за окном, могли изменить её. Равнодушное небо не вмешивается в дела людей, и потому чудесное письмо, узорное, образцовое и честное, горело на свече.       Юный поэт был мрачен, кудри его отбрасывали тень на ажурную россыпь паутинок в углу, сами становились этой россыпью.       Катенька, Катя, Катя…       Стена казалась шероховатой доской неба, хотелось раствориться в ней, позабыть себя и свой город. Но забывать получалось только нежные глаза, улыбчивые губы и волнующе приоткрытые ключицы.       Первая любовь не рушит ничего. И молодой бездельник не верил в это. Как можно? Его душа рушилась сейчас, осыпалась пеплом в вечность, и рождался уже новый человек. Кудрявый мальчик умер. Его тонкие запястья были скрещены, тонкий изгиб носа недвижно застыл на стене. Другой, рождённый в эту секунду, предвидел, сколько людей будут носить в сердце его чётко-расплывчатый профиль.       Забыта женщина. Забыто волшебство поэзии, и лишь одна истина нетленна: memento mori*.       Вавилонские башни рушатся едва ли не каждый день. В их осколках, руинах водятся первобытные чудовища. Они отпугивают тех, кто заигрывается и оглядывается, пожирают надежду и забирают память.       Поэт-мужчина не хотел оглядываться, но оглянулся. Взял от первой любви больше, чем положено другим. Смотрел назад, словно Орфей, но жалости не ощущал. Пусть умрёт навечно его Эвридика! Полно дурачиться, полно страдать от женской дурости.       Утренняя музыка, прогнавшая часом ранее мрак, восстала над миром. Вавилон далеко. И Фауст, и Гомер сложили кости во имя памяти. Но нашему мужчине, нашему поэту-забияке память не нужна: он пишет свежими красками, сейчас качает из себя кровь и льёт из вен и артерий на бумагу, и страшные чернила сохнут, и вбирают в себя пыль, — в которой что? И гнев Ахиллеса, и дух Вавилона, и тысячи, миллионы жизней.       Утренняя музыка — звон колоколов. Вечность уходит из скорбной каморки лицея, прошлое возвращается в память, будущее покидает её. Обычный мальчик бежит скорее к окну, забыв Античность, забыв Авангард: там, на осеннем дворе, кружится старый пёс; там, над этим глупым псом, кружит хоровод крестов и коловратов, белоснежных и чистейших. Зимнее утро подгоняет кровь, и она молодо бурлит, забыв прожитые века. Чёрно-золотой мир уходит под кровать, ждёт там и рычит обиженно, но разве может поэт знаться лишь с его двухцветной палитрой? На улице масса цветов: жёлтый, белый, зелёный, голубой…       И мальчик, спешно натянув пальто, мчится в объятия невинного хоровода красок. Совсем не помнит, и не ведает, что раздор красок — это та же расколотая башня.