Письма

      В благостном свете дневного светила или под звёздною зарёй хорошо смотреть на небо, на чудесную лазурь или туманную глубину вечности.       Стоя у порога, хорошо вглядываться вперёд, в дальние дали, хранящие обещания и предостережения. Будущность, глядя в ответ, распахивает широкие объятия: в них и проблеск истины, и мечта во плоти, и горящее сердце, и тлеющий дух — всё, что может жизнь подарить человеку, что может ревниво вырвать из его больной души.       Стоя у такого порога, разве можно надеяться на прошлое? Оно не смотрит в твою спину, не шепчет на ухо нежные слова, не тянет за руку, призывно моля. Оно не женщина, чтобы просить. Семена его, посеянные вечной рукой триумфов, поражений, возвышений и народов, прорастают сами; сейчас, в самый миг застывания на пороге, и после, уже в будущем.       Нельзя делить время, нельзя его разграничивать. Ведь прошлое всегда видно в отражении будущего, оно призывно улыбается из зеркала души, раскидывает милые комплименты новому веку, обольщает его, но грациозно заставляет вращаться вокруг одного центра, вокруг единственно возможного центра — вкруг истины. И тот глупец, кто старается отыскать этот центр в отрыве ли от прошлого, в отрыве ли от настоящего или будущего. Синкретизм, синтез, квинтэссенция сущего и духовного рождает три параллели времени. Но такой синтез заложен, по праву ли, лишь в духовном. И у кого в мире есть душа? Знать бы ответ, есть ли она у человека. Может статься, что у камня есть душа, а человек — просто обман для самого себя.       Жаль, эти мысли, слишком смелые для юноши, вертятся и вертятся, покрывая туманом заданную, domine, тобой тему. И руки, выводившие складные стихи, поддерживают дурную голову, они соучастники моего порока. И ты смотришь на меня пронизывающе-тепло, и улыбаешься, и не знаешь, что я — изменник твоих идей, своего будущего и всего нашего века. Ведь я допускаю бездушие человека, а ты, мой учитель, основа иного учения. Я люблю тебя всей ученической любовью, но сделать ничего не могу. Если и есть у меня душа, то рвётся она к другому.       Твои длинные пальцы, твои складные жесты, мягкий голос — средства обучения, лучше которых мир не знал. Так взирал юный Александр на своего учителя… Или на соученика? Учась великому, нельзя стать великим, но ты ведь не просто учишь. И я не просто слушаю тебя, не просто повинуюсь. — Напиши мне, мальчик, о своих мыслях, — говоришь ты, испуская глазами больше тепла, чем передала бы мне твоя ладонь, и я повинуюсь. Все мои мысли, греховные и недостойные тебя, ложатся на бумагу. Они вязнут в липкой реальности, не переносят её или боятся, но я упорно мараю ими девственную белизну.       Я преподнесу тебе чашу с цикутой. Свои отравленные мысли. Свои ядовитые пороки. И ты отравишься. Я убью тебя? Не знаю. Но если своей рукой я причиню тебе вред, как сам потом смогу… — Мальчик мой, — снова воздух колышется от длинных одежд, от стати в походке и осанке, от невероятной энергии духа, — вижу, ты пишешь в стихах. Отрадно. Истинно ли, что стихи не лгут?       Я не отвечаю и покорно протягиваю свою тлетворную работу. Не глядя на меня, на мои виноватые глаза и предательские губы, ты с улыбкой грядущего приговора читаешь мою душу.       В тишине единой минуты я слышу всё: вселенский маятник, волчью квинту воя своей души, твоё нежное сияние и чьи-то молитвы. Предо мной размыкается вечность, и я рад в неё нырнуть, убежать от тебя. Ведь знаю, что не смог отравить тебя. Мне досадно — и мне стыдно. Я люблю тебя, но не могу вынести твоей любви. Да разве достоин я её? — Мальчик мой, — снова не имя, лишь признание в самоотверженной любви ко мне бросаешь ты с высоты своей духовности, — думаю, стихи чудесны. Ты много мыслей вместил сюда. Но что осталось теперь в твоей душе, которую ты отвергаешь? В твоей израненной, усталой душе найдётся теперь место изгнанному яду?       Я понимаю, что проиграл. Моя душа — и мне легко сказать это! — никогда не примет обратно мои стихи. Не примет ничего, что выплюнула на бумагу, закроется наглухо от этого смрада. А ты, domine? Ты вобрал хоть каплю с моих уст? Будь это так, я посчитал бы это поцелуем.       Но ты стоишь и светишься всё так же ярко, мне больно смотреть на тебя. Моя ученическая преданность велика, как и желание превзойти тебя, растоптать твой дух величием собственного. Но для этого я уже отринул себя и свой яд, я уже признал душу!..       Знал бы ты только, domine, что не о духовном поцелуе я мечтаю… Этот яд я оставлю только себе. Потому что лишь он способен тебя отравить, не возвысив меня. А это ни мне, ни тебе не нужно.       Так пускай моя душа существует, пускай прошлое лежит в памяти, а будущее в руках демиурга — я ведь владею и тем, и другим. Лишь только не тобой, мой славный учитель, лишь только не сущим.