Письма

«В огромном городе моём — ночь…».

      За окнами мягкая, чёрная пелена лежит уже второй час. В безглазом небе нет ни луны, ни отблеска грядущей зари. Всё чёрно, всё однозначно. Даже огромный, с неимоверным шумом дышащий город в эти глубокие часы молчалив, задумчив.       Спальные районы погружены в особый мрак, в особую тишину. Единственный свет здесь — огонёк твоей сигареты, единственный шум — затяжка и стук сердца. Пыльный подоконник почти похож на тот, совсем иной — из восемнадцатого века, из парижского дворца. Но ты сидишь в огромном шумном городе, за окном непроглядная темень, и только особая тишина может быть членима на звуки: твоё постукивание сердца, заводный гул вдалеке, ритмичный бег часов… Сосед сверху что-то пьяно бубнит, что-то роняет. Вот она — особенная тишина большого города.       Вжавшись лбом в стекло, можно представить, что ты не здесь. Сидишь в своём дворце, мутным опьяневшим взглядом ищешь в окне своего любовника, чтобы пригласить его на свидание в столь поздний час. Можно вообразить, что ты — баронесса, богатая вдова или служанка, а он — простой мальчуган-бакалейщик из городских трущоб. Милая жизнь получилась бы у тебя тогда. Всего бы было в меру, хватало бы и быта, и веселья.       Сигарета докурена. Сосед сверху наконец-то отрубился. Сердце притихло. Вместо этого ясно слышится лишь дыхание, в которое ты пытаешься нырнуть, раствориться в нём, спрятаться.       Третий час уже стоит ночь. Подоконник вдруг кажется помостом, что ведёт на плаху. За спиной вдруг слышатся сотни стройных голосов, вопящих проклятия, осуждающих, эгоистичных, презренных. Губы навещает редкая гостья, пьяная и не к месту, — лёгкая улыбка сквозь горечь, сквозь годы одиночества и обид. Лучше была бы сигарета. Лучше была бы плаха.       Под этими окнами не собирается даже молодёжь. Что делать молодёжи тут, когда совсем под боком — шикарные районы, бурлящий поток жизни, и лишь он способен насытить голод юности.       Твоя юность догорела вместе с последней школьной весной, вместе с первой твоей сигаретой. Девочка, милая прилежная девочка вдруг оступилась. Влюбилась. Бросила всё. Предала себя. Вышла замуж за единственного. Сама единственной так и не стала.       Вдруг вспомнилось: мамины нежные руки обнимали так — со спины, крепко и надёжно. Она, усталая и поседевшая, гладила глупую девочку по голове. Приговаривала, что жизнь быстрая, трудная. Что родители всегда примут её назад, глупую дочурку. Вот только не успели принять. Истомились, измаялись жизнью и решили отдохнуть, уснули.       Кажется, были подруги. Яркие, весёлые, жизнерадостные. Такие, как и ты. Были прогулки с вечера до утра, были шепотки и сплетни о мальчиках, шутки, девчачьи нежности. Вот только подруги разбежались: кто-то и правда сбежал, кто-то предпочёл уехать. Вспоминают свою подружку, милые и хорошие девочки, ровно три раза в год: на Новый год, на Восьмое марта и на день рождения.       Вдруг почудилось невероятное. Маленькая детская ручонка коснулась колена, обеспокоенный голосок произнёс озабоченное «мам». Почудилось ли? Слеза тихонько пробежала по щеке, а следом ещё и ещё. Нет, точно почудилось. Ведь пустота внутри — не всегда образно.       Лучше сигарета. Лучше плаха.       За окном — непроглядная темнота. И не можешь понять, глядясь в неё: это твои глаза её отражают или она — твои глаза?       Лёгкий скрип нарушает особенную тишину большого города. Форточку на ржавых петлях просто так не распахнуть, знаете ли. Во весь рост на плахе не встать без шороха.       Жалко. Безумно жалко нарушать тишину таким грохотом.       Лучше сигарета, лучше плаха… Лучше.