Изобретая чудеса

      — И представляешь, Каташа, что стряслось-то на днях… — продолжал Трубецкой, залезая под одеяло.       — Снова что-то с Ларочкой приключилось? — ничуть не удивилась подобному Екатерина Ивановна.       — А с кем же еще? — усмехнулся князь.       — И что она натворила на этот раз? — Каташа все еще сидела возле трюмо и старательно расчесывала волосы.       — Глупость случилась страшная, — начал он издалека, — представляешь, я имел неосторожность предположить, что графиня водит близкое знакомство с нашим Великим князем. А тот мальчишка, поручик… — Сергей Петрович замялся. — Как же его? Уваров вроде…       — Который к Ларочке сватался весной? — охнула княгиня и отвернулась от зеркала. — Он еще к ней и сватался? Ежели она ответила ему отказом, то это многое объясняет… Но дело-то совсем в ином! И этот Уваров имел наглость подслушать наш разговор.       — Сережа, — ужаснулась Екатерина Ивановна, — ты что же, Лариных кавалеров посреди вечера обсуждать вздумал? Знаешь же какая у нее репутация!       — Каташа, не надо меня поучать. Слушай, что дальше учудил поручик. Княгиня вздохнула и погасила свечи около стола. Она никак не могла привыкнуть к тому, что в ее супруге бок о бок уживаются рассудительность и опрометчивость.       — И что же?       — Он, этот наглец, выпил лишнего и заявил, что Лариса Константиновна имеет определенного рода связь с Николаем…       — Ради всего святого! Скажи, что ты вступился за ее честь?! — Взволнованная жена пристроилась в ногах у мужа и схватила его за руку.       — Даю тебе слово, Каташенька, я пытался, но брат ее, Максим Константинович, сам вызвался отстаивать честь сестры.       Трубецкой погладил жену по руке, говоря тем самым, что все обошлось, всем же известно, какой граф Вовк — отменный боец.       Екатерина Ивановна побледнела и отстранилась:       — Сережа, скажи, что ты знаком с ее братом, что это не Лариса Константиновна сама все намудрила…       — Вот и выпадет нам шанс познакомиться с загадочным графом Максимом, — снова не впечатлился волнениями Сергей Петрович. — Завтра в половине шестого назначена встреча, Рылеев согласился быть секундантом. Все по правилам…       — Каким правилам?! Сережа! — воскликнула Трубецкая, вероятно впервые в жизни подняв голос на мужа. — У нее нет брата. А зная нашу Лару, я уверена, что она сама пойдет с ним стреляться. А если он ее убьет?.. А если она его убьет?.. — Каташа вскочила, подбежала к окну, метнулась к ширме: — Я сейчас же еду к ней, пока эта дуреха не наделала глупостей… Мы должны это остановить!.. Сережа! Вставай же!

***

      — Нет! Я все равно не понимаю! Зачем? — рыдала Аня, которой только что и непонятно зачем сказали, что с ее ненаглядным Георгием будут стреляться.       В доме на набережной никто не спал. Лара, пребывавшая в поразительном спокойствии, развалилась в кресле. Пелагея с четверть часа помогала госпоже затянуть грудь так, чтобы и следа от нее не осталось. На спинке дивана аккуратно лежали плащ и шляпа, принесенные Кондратием Федоровичем: тратиться на верхнюю одежду для нарисованного Максимки Ларисе Константиновне совершенно не хотелось.       — Я считаю, что поступок поручика невозможно оправдать, но Лариса Константиновна, позвольте, а если ваш обман раскроют. Это же скандал… — вздыхал Рылеев.       — Скандал? — холодно отозвалась Лара. — Скандал — это когда обиженные мальчишки позволяют себе подобное…       — Он вас убьет! — перебила мысль Аня.       — Боюсь, любезная Анна Матвеевна, — обратился к ней Рылеев, — убьют здесь вашего поручика. Видели ли вы, как Лариса Константиновна стреляет?       Аню передернуло, а затем она зарыдала еще горше и убежала в свою комнату.       — Вы, Кондратий Федорович, излишне с ней жестоки… — протянула Лара, проводив подругу взглядом. — В любом случае, полагаю, нам пора. Опаздывать, как водится, нельзя. Высокая и статная Лара отлично отыгрывала роль мужчины. Рылеев ненавидел себя за неуместную мысль, но видеть подругу в мужском костюме ему было невероятно приятно. Разумеется, от подобного он скоро отмахнулся.       Холодное и по-питерски влажное утро радушно предоставило дуэлянтам легкий морок тумана. Поручик Уваров, наряженный чуть ли не в парадную форму, в отличие от Лары заметно нервничал. Когда экипаж Рылеева остановился, литератор поборол рефлекторный порыв подать графине руку.       — Господа, — приветствовал он.       Все мешалось в неспешной череде: предложение примириться, пистолеты, барьер, расходятся. Когда сходились, на мгновение Георгий Михайлович подумал, что молодой граф поразительно похож на сестру, что не могут люди быть так похожи, но страх переполнял голову, не давая здравым мыслям задержаться там. Лара стреляла первая. Без колебаний она прицелилась так, чтобы слегка задеть и…       — Осечка считается за выстрел! — объявил секундант Уварова, тоже еще мальчишка, для которого важны формальности, для которого утренняя дуэль — игра.       Молодому офицеру первая дуэль напоминала тревожный сон, настолько нечеткий, что и он не заметил подвоха в изящности линий графа Вовк.       Второй выстрел за поручиком. Он едва ли мог собраться, здравый смысл покинул его еще в момент щелчка пистолета. Рылеев изо всех сил впивался пальцами в набалдашник трости. Трясущийся мальчишка и гордая, как каменная статуя, Лариса. Он лишь поражался ее хладнокровию. Одному Богу известно, что творилось у нее в голове. А в голове Лары разворачивалась дуэль из мюзикла «Демон Онегина». Она столько раз вздрагивала при звуке выстрела в спектакле, что сейчас поразилась, насколько ей было плевать на пулю, пролетевшую возле ее головы. Девушка лишь дотронулась до уха: кровь. Поразительное безболезье пронзило все ее естество.       — Формально дуэль проведена! — заорал секундант, с каждой минутой все больше убеждаясь, что граф Вовк — не легенда, а истинное воплощение чего-то темного, магического.       Кровь на белой перчатке. Лара приподняла бровь:       — Вы, поручик, стреляли наверняка? — Она говорила тихо, хрипло, низко.       По спине Рылеева, которому казалось, что в Ларисе Константиновне не осталось для него секретов, пробежали крупные мурашки. Он действительно поверил, что перед ним стоит Максим Вовк.       Взводя курок, Лара подумала, что вполне может убить этого жалкого сопляка, неспособного унять дрожь:       — Будьте покойны, я не промахнусь.       Выстрел — и рубашка внезапно стала багровой. А в голове лишь те ужасные слова: «Руки дрожали. Целился мимо… Он стал убийцей».       Не отдавая отчета, Лара быстро схватила за узду коня поручика, не понимая как, она оседлала перепуганное животное и бросилась прочь. До этого девушка едва ли могла сидеть в седле, а теперь скакала так, точно родилась на коне. Странное чувство. Когда она ворвалась в гостиную, не могла точно сказать, сидящий на диване Николай Павлович — еще одно видение, которое она выдумала или… А может, она и вовсе умерла, а может, тот выстрел не ухо задел?       — Лариса?.. — Инженер подскочил к ней.       Кровь на белоснежной сорочке, непривычно уложенные волосы, все это сбивало с толку. Девушка как-то странно улыбнулась, свела брови. Глаза, точно не ей принадлежащие, безумно бегали, старались за что-нибудь зацепиться. Лара внезапно поняла, что это все еще не она, а может, уже не она. Возможно, прежней Лары никогда и не будет здесь больше. А если это не она, то какая ей разница?       Графиня притянула к себе Николая и страстно поцеловала, как целуются в клубе с незнакомцем, когда все, что есть в тебе, это алкоголь и желание. Грязное, постыдное, которое необходимо удовлетворить.       — Что вы? — хотел отпрянуть мужчина, но смог это сделать всего на мгновение, а затем сам притянул к себе Лару.       Он бы хотел не любить ее, и мог себя заставить это сделать, но не желать Ларисы Константиновны он не мог. Еще с той ночи в охотничьем домике все его мысли были лишь о тех поразительно длинных и гладких ногах. Почему-то именно эти два фактора особенно четко засели в его памяти.       Лара проворно расстегивала пуговицы на его сорочке, словно делала это не в первый раз. Она скользнула пальцами по его груди, сделала шаг назад и так же быстро избавилась от своей рубашки. Николаю Павловичу не хотелось задаваться вопросом, зачем графине мужское платье, он хотел владеть ею. Он видел, как тугие бинты впиваются в ее плоть, сдавливают грудь. Лариса Константиновна увлекла его на пол, не желая поддаваться, она точно все еще вела войну, отстаивая право властвовать. Никогда прежде мысль о превосходстве не заполняла ее ум так ярко.       — Вы не должны… — в последний раз постарался замедлить эту бурю инженер, а в висках отдавалось: «Должны!».       Тонкими пальцами, и не отрывая взгляда от его глаз, девушка ослабила бинт и начала медленно освобождаться от него. Тяжелое дыхание. Лара уложила инженера на спину и, ловко освободившись от своих брюк, села сверху. Лишь ткань остатков его одежды разделяла их тела. Она медленно провела рукой по обнаженной груди, скользнула вниз, дойдя до последней своей грани, прильнула к Николаю всем телом, склонилась над его ухом и, касаясь его губами, прошептала:       — Такой меня рисует молва?       Страшный кошмар инженера становился правдой: одному Богу известно, сколько мужчин бывало с ней. Желание беречь ее, бояться причинить боль исчезли. Он с силой взял ее за бедра и перекатил под себя.       Ларе было не больно, не страшно. Нет, страшно оттого, насколько все равно. В ее груди что-то оборвалось еще в гостиной Рылеева: небывалая обида, душевные невыносимые терзания, как раскуроченная атомная станция, накрылись безразличием. Когда Лара увидела в гостиной Николая Павловича, вопреки пониманию того, что вся ее страсть — просто манипуляция психики, банальное желание как можно скорее создать потомство, пока есть такая возможность, — вопреки всему этому Лара поддалась на сладкую провокацию. И теперь, прислонившись спиной к дивану, она внезапно увидела свет:       — Ваша шляпа — как грустные ушки, — тихо сказала Лара, стягивая треуголку с подушки.       — Что? — Подобное заявление из уст обнаженной страстной любовницы звучало так неуместно, что до Николая Павловича не сразу дошло, что именно ему говорят.       — Ну, вот эти уголки похожи на опущенные ушки какой-то зверушки, поэтому когда офицер грустит — а вы постоянно печальны, — и ушки грустные. Николай Павлович поднялся на локтях и с ужасом увидел перед собой ребенка, а не ту, что способна соблазнить одной улыбкой. Ему внезапно стало стыдно, что позволил себе воспользоваться минутной слабостью графини. Инженер начал поспешно одеваться.       — Я ведь сегодня чуть человека не убила… Я ведь могла это сделать, и тогда грустные ушки впору бы носить мне…       Лара нацепила треуголку и поджала колени к груди. Николай все еще не знал, что говорить, хотелось молча уйти и больше не возвращаться. Как он мог так с ней поступить? — Представляете, он посмел сказать, что я сплю с кем-то из царской семьи… — Лара еще больше уткнула нос в колени. — И мне стало так гадко, ведь я здесь и отношений близких толком не имею. А мне сказали, что я в постель свою кого ни попадя пускаю, а выходит, убила бы я его, и все зря, ведь теперь я и правда незамужняя и спящая с кем-то… Чувство вины клокотало в груди Николая. Он винил себя, ее, то, что оказался в этой треклятой гостиной.       — Я должен идти! — воскликнул он, направляясь к двери.       — Идите, — пожала плечами Лара, — только ушки заберите…       Не вставая, не одеваясь, девушка протянула ему шляпу.       — Я знала, что так и будет… — сообщила Лара, не уверенная, стоит ли все еще здесь Николай Павлович или нет. — Меня любить нельзя…       Пелагея в замешательстве застыла в дверях. Она только вернулась с рынка, куда убежала, как стоило ей понять, что госпожа не убилась. И вот, женщина стояла и никак не могла решиться что-то делать: странности господ ее не смущали, но Лариса Константиновна вроде как выступала за участие прислуги.       — Ларисочка Константиновна… — нерешительно начала она. — Давайте я вас в комнату провожу? Оденетесь как-нибудь?..       — Я все делаю не так, — вздохнула Лара, поднимаясь.       — Давайте-ка я вам воды натаскаю, ванну примете? — спросила Пелагея, уже скрываясь в недрах дома.       Лара подхватила сорочку и накинула ее на плечи. Она поморщилась, глядя на кровавое пятнышко:       — Какая глупость! — вздохнула она, уходя в спальню. — Какая глупость…

***

      Странный слушок прошел по городу: та самая мистическая графиня Вовк сама отстаивала свою честь на дуэли! Начало этому слуху положила Марфуша, служившая в доме Трубецких. По воле рока в ночь перед поединком Марфуша замиловалась с лакеем Аркашкой и в тот момент, когда Екатерина Ивановна кричала: никакого брата нет, Лариса будет стреляться сама! — горничная спешила к себе в каморку. Так сплетня и родилась. Она ползла по городу, как дождевой червяк, разрасталась и в виде противной пиявки «она в порочной связи с Великим князем» вползла в Аничков дворец.       — Он не мог так поступить… — бормотала Александра Федоровна.       — Моя дорогая, — качала головой Мария Федоровна, — мой сын любит вас всей душой и наверняка это глупая сплетня.       — Ох, что же мне делать, коли сердце мое не на месте… — Хрупкая фигурка дрожала. — Кто она такая, откуда Никс может знать ее? Неужто в столице есть хоть один дом, принимающий ее?       — Александра, успокойтесь, — нахмурилась вдовствующая императрица, — вы снова заболеете. Чем этот слух отличается от любого другого?       — Я не могу вам объяснить! Но что же мне делать, ежели все говорят об одном? — На глаза навернулись слезы.       — Если вашей душе будет спокойнее, я поговорю с сыном, но, помяните мое слово, все это пыль.       Впрочем, волей случая, до Лары эти сплетни не дошли. Единственной ее проблемой стало полное отсутствие Николая Павловича в ее жизни. Ко всему прочему добавились новый конфликт с Аней и финансовые трудности. Хотелось биться головой о стену: в жизни настала черная полоса.       Появилось жгучие желание сбегать из дома, а потому Лара буквально поселилась у Рылеева. В просторной комнате она то и дело лежала на диване, как в личном будуаре. Девушка решила прочесть все, что только могла прочитать, хоть, сказать по правде, читать это было невыносимо сложно, как, собственно, и писать. Старые правила грамматики являлись огромной головной болью.       — Лариса, ты, право, у нас ночевать решила? — не выдержал в начале одиннадцатого Кондратий Федорович, после дуэли начавший обращаться к ней на «ты».       — Милый друг, — драматично начала Лара, — мне ведь и стелить не нужно, готова спать ровно на этом месте.       Она закрыла лицо книгой, показывая, что ее здесь и вовсе не видно.       — Позволь, что же у тебя стряслось такого? Ты же знаешь, что поручик жив и практически здоров, а ежели тебя тревожит, что публицистические работы твои перестали публиковаться, то будь покойна, верные друзья всегда рады поддержать…       Лара недовольно выглянула из-за книжки. Здоровье Уварова — последнее, что занимало ее скорбные думы. Она вздохнула, размышляя, доверить ли огромную свою тайну другу или же это слишком большой позор. Вот с дружочком-пирожочком из кофейни в былые времена она любила обсудить, что в недрах ее комнаты завалялся один-единственный презерватив, да и тот принадлежал ее однокурснице. Но, очевидно, объясниться стоило, возможно, не во всех красках, возможно, выбирая верные слова, но требовать убежища на диване чужой гостиной, не раскрыв причин, совсем уж грубо.       — Ну, если ты, Кондраша, располагаешь временем, то я была бы рада облегчить душу… — Лара уселась и поправила юбку. — Во-первых, из-за того, что я позволила себе задеть поручика, Анна Матвеевна затаила на меня жуткую обиду. Видеть ее мне не хочется…       — Лариса, но дом же твой, разве нет? Попроси ее уйти. Ты, как я могу судить, с ней не ладишь с завидной регулярностью, отчего не попросить… — Он не закончил.       Лара поджала губы, всем своим видом показывая, что и сама могла дойти до подобного решения:       — Это сложно объяснить, но… Она мой друг, одна из первых, кто принял меня здесь… Знаешь, я сама виновата в том, что она подобное позволяет. Я изначально задала такую модель поведения, не выставила личных границ… Короче, позволила ей стать обнаглевшей девчонкой, почувствовавшей свое мнимое превосходство.       Рылеев задумался, а Лара выпалила то, что ее действительно тяготило, потому что, казалось, никому, кроме него, признаться в подобном не решилась бы.       — А еще я была с инженером, и теперь, мне кажется, наши отношения испорчены окончательно! — Она уложила голову на колени и стала ждать осуждения. Как только сказанное стало не просто мыслью, а словами, на душе полегчало. Теперь это вовсе не тайна.       — Были? — переспросил литератор. — В каком смысле?       — А в каком смысле можно быть с мужчиной, Кондраша? — пробурчала Лара из юбок. — Вот обо мне все судачили, а теперь вроде как и правда…       — Он тобой воспользовался? — Жажда справедливости заклокотала у него в душе.       — Да нет, скорее я застала его врасплох. — Лара приподняла голову и внимательно посмотрела на друга: — Ты только меня не осуждай, я знаю, что это бесчестье, но это мой грех…       — Я и не думал… — растерялся он.       — Знаешь, я ведь уже давно к этому отношусь скверно, а здесь не знаю, что на меня нашло… — Она нервно одернула юбку.       — Это бесчестный поступок! Он мог бы понять, что…       Лара снова не дала окончить мысль:       — Милый друг, когда перед тобой раздевается привлекательная особа, ты бы удержался?       Рылеев на минуту замер, старательно отмахнулся от яркого образа и заявил:       — Конечно! Я женат.       За окном неспешно смеркалось. Внезапно на Лару нахлынуло желание увидеть, что творится на улице, не видеть глаз собеседника.       — Нужно выходить замуж и облегчить жизнь… — протянула девушка, вставая.       — А он? Он вашей руки не просил? — ужаснулся Кондратий Федорович.       Лара обернулась и с легкой улыбкой человека, втолковывавшего ребенку прописную истину, протянула:       — Мне, право, кажется, что между нами изначально что-то неправильное было, что он никогда не позовет меня замуж. Он такой правильный, о мнении общества печется, а я… А я просто Лариса Константиновна Вовк, и этим все сказано.