Изобретая чудеса

      По чистому голубому небу не летали самолеты. Из-за высокой ограды и каких-то цветущих кустов доносился легкий шум спешащей улицы. Но в воздухе не витали сообщения и звонки, не было жужжащего электричества. И это умиротворяло. Лара раскинула руки, лежа на пушистом газоне, запрокинула голову и зацепилась взглядом за Марка, читавшего газету на скамейке. За ним расположился белый особняк, который скорее считался дворцом.       — Знаешь, я могла бы привыкнуть жить здесь… — лениво протянула Лара.       — Сожалеешь, что нам придется уехать в сентябре? — Марк оторвался от чтения.       Марк, обычный Марк, постоянный Марк. Марк, который никогда не сделает ей больно. Ларе было спокойно. И за это спокойствие она готова отдать все.       — Ну, сложно жаловаться на переезд в Испанию… Особенно зимой. Не думаю, что пережила бы еще одни крещенские морозы! — Она улыбнулась и протянула руки к жениху.       — Тебе понравится. — Булгари ответил на жест Лары и сел рядом с ней.       — Конечно понравится! — Девушка положила голову ему на колени. — Здесь голуби по дорогам ходят, а там — попугаи зелененькие и апельсины на улицах растут… Апельсины или мандарины…       Марк прервал эти размышления долгим поцелуем.       — Вечно забываю, что все ты у меня знаешь.       — Будем жить на самом побережье. Такой простор… Начну писать сказки, биографию, бегать буду по линии прибоя…       Хотелось продолжить: не увижу восстания, не попаду на казнь Рылеева, буду далеко от инженера… Но Лара сдержалась и лишь снова улыбнулась.       — И детям там будет так хорошо.       У нее внутри все сжалось, жизнь схлынула с лица, она поджала губы, резко приподнялась на локтях. Она могла представить каждого своего ребенка: Виктор-баскетболиста, Аполлинария-музыканта и красавицу Регину. Она могла представить детей, детей с мужем, но не себя с детьми и мужем. Не могла она представить себя женой и матерью. Не могла.       Мучительная неловкость продлилась не более четверти часа. Затем к Марку кто-то пришел, и, пользуясь случаем, Лара поспешила ускользнуть. Она выскочила на улицу, но покой не пришел. Если до этого девушка наверняка не могла сказать, зачем ввязалась в такое количество авантюр, то сейчас, оставшись наедине с собой, испугалась. Нужно было куда-то идти, но ничего не приходило на ум. Она пошла прямо. Повернула налево, еще шла прямо, точно вернулась назад, еще несколько поворотов. Лара замерла, тяжело вздохнула и вошла в храм.       Августовское удушье осталось за дверью. Сквозь длинные окна на пол падали тонкие, точно мутные, лучи. Все здесь было не так, как помнила Лара, но куда роднее, чем в любом ином месте. Возможно, если бы Лара однажды… Впрочем, она нервно пробежала взглядом по стенам, не решаясь подойти к иконам. Ей стыдно молиться.       — Что душу твою тяготит, чадо? — внезапный голос не напугал.       Лара устало обернулась, не решаясь ответить.       — Грехи отпустить пришла? — продолжал старик в черной рясе.       — Грехи… — потерянно протянула Лара. — Нет… Не это меня тревожит… Я свадьбы боюсь…       — Понимаю, — кивнул он, — брак — серьезный шаг в жизни юной барышни… —        Нет! — резко оборвала она. — Не брака боюсь, что мне новые шаги? Я венчания боюсь… Жениха своего не люблю…       Лара замялась. Как же она не любит Марка? Он ведь столько для нее сделал: и денег на Кириллушку дал, и Саше дворянскую родословную подыскал. Марк такой чудесный! Не любить его просто глупо…       — Я люблю его как брата, благодарна безмерно, но люблю… Люблю всем сердцем совсем другого! — Ей нужно было признаться в этом, хотя бы самой себе.       — О, не стоит так кручиниться, дитя, часто, молодым чудится, будто родители их не понимают, но родители порой мудры, — он улыбнулся, — знают, что для их чада неразумного лучше…       — Нет… — покачала головой Лара. — Я его сама выбрала, и если бы мне не держать ответ перед… Но я буду винить себя всю жизнь и даже после… Это ведь не формальность, да? В венчании есть что-то большее… — Быстрые слезы стекали по бледным щекам.       — Хорошо, дочка, что ты так трепетно относишься к этому… Посему напомню тебе, что пути Господни неисповедимы… Когда совсем невмоготу станет, помни, что никогда не случится то, чего быть не должно… Нам не дают испытаний страшнее тех, что мы способны вынести…       Старик просто успокаивал напуганную невесту. В обычной ситуации Лара каждое его слово разложила бы на манипуляции, подвергла бы сомнению, но ей хотелось успокоения. Девушка быстро утерла слезы и вздохнула полной грудью: стало легче.       — Исповедуйся, дочка, грехи отпусти…       Лара покачала головой:       — Нет, с грехами своими расстаться я еще не готова, они меня на земле держат, почву под ногами чувствовать позволяют.

***

      Марк рухнул на застеленную кровать. Сон не шел. Нет, хорошо, что все складывается именно так, никак иначе и быть не может. Он закрыл глаза. Были в Ларе едва уловимые изменения, которые заметил, казалось, один лишь Марк. В ней легкость погибать стала. Она все старалась стать лучше, вести себя благородно, но лишь убивала свою живость. Точно старела.       Марк покачал головой, взъерошил волосы. Нет, хорошо, что так все складывается. Она все равно занята будет в ближайшее время. А свадьбы она явно не хочет… Ей понять нужно, что он, ее Марк, всегда на ее стороне будет, что он не принуждает ее ни к чему. Всего несколько месяцев отсрочки, это время пойдет Ларе на пользу… Да. Пойдет на пользу.       Марк сел и покосился на портрет невесты. Удачно, что именно сегодня его вызвали в Испанию. Удачно, что у Лары будет время понять, что он никак не ущемит ее свободы… Удачно…

***

      Лара замерла, затем подбежала к Марку и прильнула к его груди. Она говорила сбивчиво и быстро:       — Милый Марк, молю не бросай меня… Позволь поехать с тобой… Задержись хоть на две недели, пост кончится, и мы обвенчаемся… — Она дрожала.       — Лара, душа моя, я уеду всего на пару месяцев, перенесем свадьбу на февраль. — Он погладил ее по голове. — Как я могу забрать тебя до Сашиной свадьбы, неужели ты пропустишь премьеру Кирилла?       — Пропущу! Все пропущу! Только не бросай меня! — молила она.       — Ты так взволнована… — Он ласково смотрел на возлюбленную. — Разве я могу тебя бросить? Можешь уже распоряжаться нашими деньгами, хочешь, переезжай в мой дом! Лара, я не хочу тебя бросить, но ты достойна всего самого лучшего, некуда нам спешить. Я люблю тебя…       — Нет! — Лара отпрянула. — Марк, умоляю, я знаю, что прошу о многом, что ужасно неблагодарна, но заклинаю, не оставляй меня здесь…       Он смотрел на обычно собранную Ларису Константиновну, девушку, опережающую свое время, сильную, стойкую, гордую, но видел лишь напуганного ребенка, желающего скрыться под родительским одеялом от грозы. В какой-то момент ему страстно захотелось остаться. Бросить дела… к черту службу, к черту политику, он должен быть с ней…       Он говорил что-то еще, что-то про то, как удачно все складывается, Лара не слушала. В ее голове все сложилось: она спит с мужчиной, и он тут же уходит от нее. Она никчемная, ненужная, нелюбимая. Так к чему весь этот фарс?       Марк не остался. Он уехал утром. Уехал прямо из ее дома, в бессмысленных попытках утешить Лару, которая не могла признаться ему в том, что стоит Булгари покинуть страну, как в ее жизнь вернется инженер, потому что и не покидал он ее. В ушах у нее гудело: «Без тебя я вечно творю скверные вещи… Без тебя я вечно творю скверные вещи. Без тебя…» Лара села на крыльцо, открыла вино и начала ждать: кто-то сказал, что женский алкоголизм не лечится.

***

      Бывают люди, которые нам просто неприятны. И ничего с эти едким чувством не поделать. Варвара Прокофьевна чистила картошку и злилась. Кириллушка должен был уехать всего на пару дней, а вот уже третий месяц пошел, как его нет. Невольно женщина подозревала самое страшное, а все оттого, что мальчишка ейный с барыней ихней повелся. И ничего доброго от этой беспутной графиньки ждать не приходилось.       — Теть Варь, там из города приехали! — На кухню ворвалась темненькая девчонка.       — Вернулся! — Та выронила нож и побежала встречать сына.       Но Кириллушка не вернулся. Приехали лишь Лизавета с Пелагеей. Женщина устало опустила руки. Кирилл — не единственный ее ребенок, не единственный сын, не младший и не старший, не самый умный или талантливый, но самый ласковый, самый милый сердцу.       — Лизка! — нервно окликнула Варвара.       Вообще, Лизавету едва ли можно было назвать Лизкой: наряженную в легкое светлое платье, отшитое по моде, с прибранными волосами, ее вполне можно принять за помещицу.       — Теть Варь…       Но Лизавете не дали закончить:       — Где Кириллушка?!       — В городе остался… — растерялась Лиза, на которую уже давно никто не повышал голос.       — И когда ж я его увижу?       — Так мы за вами, Варвара Прокофьевна, — вперед вышла Пелагея.       Варвара Прокофьевна смерила ее сердитым взглядом: что в этом городе происходит? Негоже дворовым девкам барышнями притворяться!       — Зачем енто я вам в городе?       — Лариса Константиновна просила доставить вас, — поразительно легко пожала плечами Лизавета.       Удивительные перемены в девушке: разбитая, отвергнутая и униженная, она вдруг обернулась легкой и достойной. Точно не было обид и гонений, точно никто не желал ей зла, точно не обжигалась прежде. Достоинство Лизаветы — нечто неуловимое. Оно прежде выделяло ее из многих, а ныне ставило выше других. У Лизаветы были гордость, задатки аристократичной красоты и тонкости фигуры. Ей было за двадцать, но тяжелый труд точно не оставлял следа на точеном лице. Вновь обрядившись в барские платья, она сделала очевидным то, что ее крепачество — глупое недоразумение, ошибка ангелов, которую уже не первый год старательно исправляют где-то на небесах. Наряженная в барское платье, уложенная по моде, она предстала пред Варварой Прокофьевной той самой барыней, которой вполне могла стать, не погибни ее жених на дуэли.

***

      Лариса Константиновна резко обернулась, едва улыбнулась и, горделиво приподняв подбородок, пояснила:       — Марк Николаевич отлучился по неотложным делам. Ежели некоторым мужья не доверяют, боясь выпустить из виду, то граф вполне уверен в том, что я девушка взрослая и в присмотре не нуждаюсь, мадам Пронина.       Мадам Пронина, обескураженная прямотой Ларисы Константиновны, приветственно кивнула и спешно удалилась, нервно обмахиваясь веером. Лара не любила сплетничества в людных местах, не понимала его, считая если не страшной глупостью, то уж точно одним из смертных грехов, за который карали сразу, насылая нежелательные встречи.       Она хлопнула веером о ладонь, хотела сделать что-то еще, не придумала, решила найти шампанское, остановилась, вздохнула и заметила Каташу.       — Душа моя, — ухватила ее за локоть княгиня, — ты так бледна… Волнуешься из-за своего протеже?       Лара мотнула головой, собралась и потянула подругу в сторону ложи:       — Пойдем же сядем! Скорее в зал! Ежели я услышу еще хоть одно слово о сомнительном отъезде Марка и о том, что он разорвал помолвку, клянусь стихами Рылеева, воткну этот веер кому-нибудь в глаз!       — Будет тебе, душенька, — хихикнула Трубецкая, — все мы, твои друзья, прекрасно понимаем, что он тебя не бросал, что он любит тебя…       — Если бы я это понимала… — Лара смотрела на подругу сверху вниз, желая уменьшиться хотя бы до ее размеров.       Обычно высокий рост добавлял ей стати. Что греха таить, Лара наслаждалась своей значительностью и заметностью, но сейчас, окруженная осуждением и пересудами, она мечтала сжаться до размера клубка и закатиться куда-нибудь под стулья. Каташа что-то болтала, но Лара даже не пыталась слушать. Нужно ехать в Рождествено и ждать Марка там, а лучше в монастырь уйти! Но если она пойдет в монастырь, по городу пойдут слухи: без вины виноватых не бывает, и с чего же главной блуднице ехать вымаливать прощение, если греха на ней нет?       Она хотела откинуться на спинку стула, но и этого позволить себе не могла. Третий звонок, наконец-то сейчас станет темнее, все будут смотреть на сцену, и никто не посмеет докучать ей пересудами. Она устало вздохнула, и… и тут, словно гром среди ясного неба, грянул гимн.       Покуда оркестр гремел что-то торжественное, Лара силилась не смотреть на обитателей царской ложи. Холодная, жесткая, недоступная. Точно одна она была во всем зале, и смотреть стоило лишь на нее. Николай не сопротивлялся ее чарам, для него Лариса Константиновна была той самой премьерой, которая стоила его подробного изучения.       — Неужто, Лариса Константиновна, тебя так ярко поразило, что наш главный ценитель театра пришел?..       Наконец-то, так и не дождавшись объяснений от Лары, Екатерина Ивановна сложила все частицы диковинного пазла: вольная подруга грустила вовсе не по чудесному графу Булгари, Лариса Константиновна метила куда выше. Едва ли возможным представлялось вообразить чопорного Великого князя в отношениях с такой взбалмошной и дерзкой девицей, но чем черт не шутит.       В полумраке переполненного зала Николаю Павловичу мерещилось, что весь свет направлен лишь на нее. Что отблески ламп причудливо отражаются в каждом камне, вплетенном в ее локоны. Дыхание перехватило оттого, что на ее шее красовалось жемчужное ожерелье, им подаренное.       Нужно ехать к Кондраше! Брать ящик вина и ехать к нему. Пусть Лиза с Пелагеей празднуют премьеру, а ей нужно скрыться. Лара точно знала, что он явится к ней домой, потому что точно осведомлен об отсутствии Марка в столице. Голова шла кругом. Стоило первому акту остаться позади, девушка резко встала и поспешила на балкон. Воздух. Ей не хватает воздуха. Беда только в воздухе.       — Добрый вечер, Лариса Константиновна, — тихий голос, и все внутри у Лары сжалось.       — Зачем вы здесь? — Она не обернулась.       — Стараюсь не пропускать громкие дебюты.       — Зачем вы здесь?       Лара наконец обернулась. На балконе никого не было. Все это бред. Игра уставшего воображения. Брак — это не про любовь, брак — это про доверие, а Марку она больше не доверяет. Он предал. Предал и сбежал. Будь Ларе чуть больше лет, возможно, она нашла бы в себе силы понять, но ей всего лишь двадцать два. И она из мира, где это еще детство.