Изобретая чудеса

      — Вы счастливы, что у вас нет детей! — не выдержал император. — Ваша участь будет ужасна! Ужасна!       Сергей Петрович старался не встретиться взглядом с допрашивавшими. Бессмысленные вопросы, попытки свериться, выявить всех, кто принимал участие… Одному Богу известно, сколько человек уже назвали. От князя требовали узнать в неизвестных ему именах заговорщиков, подтвердить вину безвинных. По комнате эхом разнеслось «У вас нет детей».       — Пишите, что знаете! — потребовал император и покинул комнату.       А что Трубецкой знал? Что подвел? Что подвел саму идею свободы? Винил ли он себя? Сейчас уже да. Нужно было все это остановить… Но что уж теперь? Он писал. Не было смысла отпираться, вот на столе целая стопка разных почерков, сообщавших о причастности князя.       Просторный кабинет с окнами на набережную угнетал. Не в первый раз Трубецкой бывал во дворце, но впервые здесь его отчитывали. Мужчина взглянул на тусклую свечу, чернильницу, взялся за перо. Есть ли у него моральное право защитить друзей, не называя их. Сергей Петрович не знал. Не знал он и о тех, кого уже называли прежде. Большая ответственность, буквально сейчас по его милости в стопке имен может возникнуть новое и невинное имя…       Что-то писать нужно. Страшно себя оклеветать, сказать те подробности, которых еще никто не слышал. Не та ситуация, в которой хочется стать первым. Трубецкой впервые задумался о том, что в глазах товарищей он останется предателем, возможно, и для потомков останется трусом… Хорошо что у него нет детей…       — Это ваша рука? — ворвался Николай Павлович с только что отданным Толю листом. Трубецкой сухо кивнул.       — Ты знаешь, что я могу тебя сейчас расстрелять!       — Расстреляйте, государь, имеете право!       Николай внезапно изменился в лице. Перестал говорить громко, точно устал:       — Не хочу… Пишите к вашей жене…       Николай не то чтобы не хотел, но супруга его так нежно любила Екатерину Ивановну… Княгиня не виновна. Трубецкой сам подтвердил, что страшной глупостью было бы посвящать в детали заговора любимого человека…       Трубецкой начал записку с простого: «Друг мой, будь спокойна и молись богу!» Император свел брови и ткнул пальцем в лоскут бумаги:       — Пишите: Я буду жив и здоров…       Трубецкой сам не мог оценить, насколько ужасно его положение, а оттого неуверенно указал: «Государь стоит подле меня и велит писать, что я жив и здоров!».       Николай вздохнул:       — Допишите: «Буду»… Наверху допишите…       Странным складывался разговор этот. В тусклом свете свечей все представлялось игрушечным. Николай Павлович еще раз внимательно пробежал глазами по докладу Трубецкого. Князю лишь оставалось поражаться происходящему.       — Вы не укажете графиню Вовк? — внезапно спросил тот, не найдя заветного имени.       — Зачем она в этой бумаге?       — Потому что она есть в других бумагах, — зло отозвался самодержец.       Трубецкой никак не мог понять, чего хотят от Ларисы Константиновны и кому из знавших ее дворян пришла в голову дурная идея вплетать ее в эту историю.       — Что вам известно о Максиме Вовк?       Князь обомлел: ему, как и всем, известно было про связь графини Ларисы с Великим князем, но также ему было известно, что никакого брата у графини нет. И чрезвычайно неясным ему виделся сам факт того, что император так скверно осведомлен о жизни своей…       — О графе мне ничего не известно… — осторожно начал Трубецкой. — Едва ли найдутся люди с ним знакомые…       — Графиня участвовала в этом?!       Трубецкой печально посмотрел на отчаявшегося человека:       — Вам этого верно никто не скажет, государь, и мне подобное говорить не следует, но нет во всей империи человека, который бы в вашу правоту верил больше самой графини Вовк.       Ошарашенный и потерянный, Трубецкой вышел в коридор. О каком спасении Отчизны он помышлял, когда во время допроса в Зимнем дворце у него украли шубу?.. Спускаясь по лестнице, погруженный в тщетные попытки угадать свою судьбу, князь столкнулся взглядом со знакомым ему лицом. Нет, ничего в этом удивительного не было, дворец наполнился сменяющимися и знакомыми лицами, явившимися на допрос. Но это лицо явилось без сопровождения, что представлялось странным.       Марк выехал в Россию, как только узнал, что скончался Александр. Отсутствие писем от Лары казалось ему странным, но с присутствием такого рода вестей дипломату сердце подсказало, что невеста его ввязалась в какую-то неясную авантюру, из которой Лару нужно вытаскивать.       — Государь! — ворвался в кабинет Булгари, когда император наконец соизволил его принять.       — Марк Николаевич, я не посылал за вами, — вернулся к бумагам Николай.       — Лариса Константиновна под следствием?       — Граф, что же, вы из Испании спешили за этим?       Неприятным Николаю Павловичу показалось то, как произносится ее имя. Неясным ему было и то, с каким участием в судьбе Лары ворвался его старый друг.       — В чем она виновна?       — В том же, в чем и все здесь… Странно, что ваше имя не упоминалось еще… — Николай испытующе посмотрел на визитера. — Я знаю, что вы, Марк Николаевич, пришли за нее просить, но я здесь не помощник. Графиня сама во всем созналась.       — Быть может, ее оклеветали? Друзья у нее либеральные… Она не знала, во что ввязывается! — пылко воскликнул Булгари.       — Оставьте, граф, не пытайтесь выставить ее наивной дурочкой, Лара все прекрасно знала и последствия осознавала. Она все имущество отписала…

***

      С Ларой случалось многое, но всегда она выходила в меру невредимой. Вот и сейчас кусок дерева, невесть как отлетевший прямо в графиню, разрезал лишь дорогую шубку и кожу в районе талии. Девушка испытывала адскую боль, но умирать не планировала. Когда в ее дом нагрянули с обыском, Лара была готова. Она все еще простодушно надеялась, что инженер прибудет к ней сам, что, возможно, они в очередной раз повздорят, но великодушный Николай найдет в себе силы простить ее… Лара была готова, что этого не случится. Поэтому, когда на пороге ее дома появились мужики в форме, графиня, немного прихрамывая, сопроводила военных в кабинет.       — Где письма? — отчего-то потребовал тот, который старше.       — Какие письма? — У Лары не было сил удивляться, но противиться следствию она не планировала.       — Поручено изъять письма! — не унимался искун, чувствуя свою власть.       — Все новые письма на столе, старые — в тех ящиках…       Она смотрела, как разносят прибранный кабинет, и все думала о том, где же понятые… Какая же система вся эта неверная… и какой идиот будет хранить дома письма, содержащие секретные данные!       — Собирайтесь, барышня, вас государь требует!       Лару никогда не задерживали, не обыскивали и не досматривали. В школьные годы девчонка даже участвовала в добровольном отряде полиции… И что теперь? А если ей наденут кандалы? Те, от которых на ногах и руках остаются приметные шрамы! Если бы у графини так сильно не саднил бок, она бы наверняка с большим ужасом размышляла о собственном завтрашнем дне.       — Где ваш брат? Я вам вопрос задаю: где ваш брат? — отчего-то орал на нее военный.       Ларе хотелось извиниться, но в какой-то момент она припомнила о собственном достоинстве, распрямилась, заставила себя не морщиться от неутихающей боли и резко отозвалась:       — Я вам скажу, что у меня брата нет, а объяснять обстоятельства подобного конфуза стану лишь императору, и только если он спросит. Перестаньте повышать на меня голос, я все еще графиня, и это все еще мой дом.       — Вы еще смеете что-то про достоинство, барышня? — насмешливо прищурился офицер. — Положение ваше не из приятных, спешу заметить.       — Мое положение такое же, какое и вчера. Я дворянка и требую к себе подобающего отношения. — Лара вскинула голову и выдержала сальный взгляд мужчины. — А вот что за дворянин вы, если позволяете себе насмехаться над слабым?       — Вы изменница, а не дворянка! — нашелся было растерявшийся офицер.       — Я не изменница ровно до того момента, как суд вынесет обратное. Моя совесть перед богом чиста. Прошу уже закончить сбор моей корреспонденции и доставить меня туда, куда вам приказано.       Лару сопроводили в просторную комнату без интерьера. Девушка поежилась: ее пальтишко отобрали при входе. Хотелось сесть, облокотиться… Хотелось домой. Она прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Как мантру, она повторяла доподлинно известный факт: женщин декабристов не было. История про них не знает, а значит, ей ничего не угрожает. А что, если ее будут пытать? Какую боль Лара способна вытерпеть? Статная фигура, прямая, не зажатая. Такая же, какой была всегда, только улыбки больше не было на ее лице.       — Это правда? — холодно начал допрос Николай.       — Что правда, Николай Павлович? — подала она голос.       — Ты участвовала в заговоре?       И глухая тишина. Если бы она просто сказала «нет», расплакалась и бросилась ему на шею… Николай хотел верить ее искренности.       Девушка набрала побольше воздуха и покачала головой:       — Не участвовала.       Николай точно вздохнул с облегчением, и лицо его немного смягчилось.       — Твое имя называли, — не проявил он своего облегчения.       — Немудрено… — На мгновение Лара опустила взгляд, стала похожа на провинившегося подростка, но спешно собралась и вновь вскинула голову: — Странно было бы, если бы я осталась в стороне.       — Вы состояли в тайном обществе?       — Нет… Я отказалась, но я знала о том, что оно есть. Я встречалась со многими из тех, кто вышел на площадь. Я не хотела восстания…       Девушка точно мимо инженера смотрела. Она крепко сжимала руки в районе живота.       — Не отрицаешь? — опешил Николай.       — Есть ли смысл? Я виновата пред тобой и всей твоей семьей. Безмерно виновата. Но что мне оставалось делать?       Лара хотела сделать шаг к нему навстречу, но Николай жестом остановил этот порыв.       — Зачем? — Он подавил дрожь.       — Я не могу ответить однозначно…       Ларе было тяжело стоять и говорить. Она всматривалась в знакомое лицо и не понимала, какие слова способны выразить ее преданность, ее любовь.       — Мне было легко не знать вас, — наконец собралась графиня. — Мне было легко помышлять о свободе, покуда я знала лишь их.       — Это твой брат вовлек тебя в мятеж? — с едва уловимой надеждой прервал Николай. — Не нужно никого покрывать!       — Мой брат? — удивилась Лара. — Было бы так просто обвинить его… Позвольте я расскажу о себе?       На миг Лара закрыла глаза и шумно втянула воздух. Невыносимая слабость.       — Откуда ты знаешь Рылеева?       — Я прибыла в Петербург в ноябре прошлого года. Тогда у меня не было ничего. Случайность свела меня с Кондраш… Кондратием Федоровичем. Он познакомил меня с издателями и вернувшимися с юга Трубецкими. Волей случая, в тот момент я повстречала вас… Николай Павлович, дурой меня последней считайте, но я долгое время не знала, кто вы… Вы были моим инженером, и я искренне верила, что… — Она осеклась. Был ли смысл говорить о любви? Был ли смысл оправдываться? — К чему вспоминать былое? Я виновата в том, что, зная про заговор, не рассказала…       Дурно становилось от одной мысли, что она способна на предательство. Николая ценил в ней искренность. Все ценили это в Ларе, а ныне, что ныне?       — Как ты могла предать нас всех? Я думал, ты меня любишь! — на миг сорвался самодержец.       — Люблю? — Лара точно смутилась, повторяя за ним, но тут же встряхнула головой, горделиво приподняла подбородок и испытующе, как она умела, заглянула в самую душу: — Конечно, я вас любила. Вопреки здравому смыслу я и детей твоих любила. Николай, ты, верно, не понимаешь? Ты требуешь от меня верности, хотя сам мне верен не был…       У инженера нервно дернулась скула, он хотел возразить, пресечь этот невыносимый фамильярный бред.       Но Лара остановила его легким жестом руки:       — Я должна была выбрать между тобой, человеком, который меня поминутно оставлял и ранил, и Рылеевым, который был рядом всегда, который никогда бы не позволил себе сделать мне больно. Нет, я буду виновна пред вами сколько угодно долго и на прощение ваше надеяться не осмелюсь, к стенке меня поставьте, но я бы ничего менять в своих действиях не стала, чтобы дать Кондраше хоть один шанс на спасение!..       Николай видел, как она властно поставила руку на пояс, как в ее глазах отразилось презрение. Лара едва ли сдерживала жгучую боль, всеми силами стараясь прикрыть свое мучение.       — Вы этого, государь, не поймете. Но у меня не было иного выхода. Только так я могла не предать друга.       Николай побледнел: она говорила страшные вещи. И он решил ее уничтожить:       — Рылеев. Рылеев первым назвал твое имя.       — Нет.       — Поверьте, ваша жертва не имела никакого смысла.       Если бы Лара проявила больше раскаяния, если бы она позволила ему быть милосердным, великодушным. Но графиня никогда не была такой. Она никогда не оправдывалась. Она умела отвечать за свои поступки. И пусть сейчас внутри все сжалось, она повела плечом и печально отозвалась:       — Мне страшно жаль…