Изобретая чудеса

      Странная пленница поселилась в одном из номеров Петропавловской крепости. Она именно что поселилась: не было в ее поведении страха, который затмевал рассудок многих восставших, не было в ее повадках и сжатости. Коменданту чудилось, что и дверь ее не заперта вовсе и что милая барышня может уйти в любую минуту. Шаркая деревянной ногой, Сукин с удовольствием заглядывал в ее камеру, опасаясь обратить эту свою слабость в подглядывание.       Лариса Константиновна часами сидела на столе подле окна и точно высматривала что-то во дворе. Она могла бы сидеть где угодно, но отчего-то предпочитала именно стол. Странное поведение, о котором ее даже как-то спросили. Графиня тогда пожала плечами и как-то философски заявила:       — Клопы.       В первые дни над чудно́й арестанткой насмехались. Ее появление породило миллион искрометных и весьма вульгарных острот. В первый день барышня, как и все прочие арестованные, сдала верхнее платье. Осталась в чем-то наподобие сорочки. Внимательно выслушала издевки, вздохнула и разъяснила им ситуацию:       — Я здесь единственная арестантка женского пола, и если со мной что-то случится, это непременно обнаружится. Благодарю за заботу, но не стоит утруждаться, мне горничная ни к чему, руками меня прошу не трогать.       Лариса Константиновна почти не ела, не пила, она точно в глубоком сне пребывала и все всматривалась куда-то вдаль. Смиренно и с честью она приняла свою участь и просто ждала конца.       — Что же ты, дочка? От еды отказываешься? — В комнату неспешно вошел священник. — Неужто помирать собралась?       Лара печально улыбнулась и покачала головой:       — В поведении моем никакого грешного умысла нет, отче, дело скорее практичное…       Дело действительно было практичное: Ларе не нравилось справлять нужду в ночной горшок.       — Если так…       Старик задумался: он знал, о чем говорить с прочими узниками, но едва ли мог осмыслить, как в заточение попала она. Если бы его не просили узнать, отчего девица перестала есть, едва ли он сам решился зайти к ней.       — Знаете, — внезапно Лара сама заговорила, — я рада, что вы ко мне заглянули. Я здесь уже больше месяца, мне без веры тяжело… В церковь ходить хочу.       — Вера ведь не от места зависит и не от наставника, — начал старец.       — Веру что-то подпитывать должно, а я здесь совсем одна… — Она внезапно переменилась в лице. — Вы, верно, меня не узнаете? Я ведь летом у вас совета испрашивала про супружество… Венчания страшилась. Вы мне тогда так точно сказали: никогда не случится то, чего быть не должно…       Старик смотрел в это внезапно ожившие лицо, бледное, с точными чертами, которое все же принадлежало кому-то совсем юному, наивному.       — Выходит, ты за супругом здесь оказалась? — Церковник даже обрадовался такому повороту: неприятна ему была сама идея, что барышня эта по собственной прихоти здесь очутилась.       Она улыбнулась, а на глаза навернулись слезы, Лара покачала головой:       — Жених тогда меня оставил… Я не жалуюсь! — Девушка точно испугалась своих слез. — Но меня все покинули… Вот я и осталась совсем одна. Здесь осталась, всеми покинутая и без права высказаться…       — Сожалеешь о своем поступке? Исповедаться хочешь?       — Нет… Тогда не хотела и сейчас не хочу. Я прощения не заслужила… Я прощения не божьего хочу, виновата я перед одним лишь человеком… — Она задумалась.       — Как же? — удивился священник. — Покаяться не хочешь? Восстать против помазанника — грех!       — Я ведь не восставала. — Она пожала плечами. — Что угодно мне твердите, но я повторять буду: я страшно виновна в том, что не рассказала о планах бунтовщиков, но в бунте я не участвовала… Он не хочет дать мне прощения. Я сижу здесь одна больше месяца, и никакой мне бумаги не дали, никаких вопросов не задали…       — Господь наш милосерден…       Лара оборвала старика:       — Меня не хочет простить он, а я не заслуживаю иного прощения. Я ведь действительно страшную подлость совершила…       Барышня точно хотела сказать что-то еще, но осеклась и отвернулась к окну. Больше говорить она не решалась. Лара смотрела на место, где когда-то похоронили княжну Тараканову. Какое-то изощренное удовольствие она получила от осознания, что судьба их чем-то схожа…       Графиня жила в абсурдном произведении, в каком-то странном процессе принимала участие, где все говорило о ее невиновности, но лишь один человек этого не слышал и не понимал. Николай всем сердцем ненавидел Лару и тщательно старался ей это показать.

      ***

      Николай Павлович сидел подле супруги. Александра Федоровна совсем стала плоха, потеряла ребенка и никак не могла справиться с последствиями того ужаса, который пришлось пережить ей в декабре. Супруг исправно навещал ее, точно ощущая вину за ее состояние.       — Никс, — внезапно подала голос она.       — Послать за врачом?       В тишине тускло освещенной комнаты измотанный самодержец задремал. Не ожидая услышать этот слабый голос, Николай вздрогнул и взволнованно приготовился искать лекаря.              — Нет, Никс… Я спросить хотела… Аграфена рассказывала, будто графиня Вовк в крепости…       Николай вскинул голову, поборов желание повысить голос и пресечь любого рода разговоры о Ларе. Он избегал упоминания о ней, старательно откладывая всякую бумагу, в которой фигурировало проклятое имя.       — Не делай такого страшного лица. — Александра Федоровна поднялась в постели. — Никс, ведь ты же знаешь, что не так страшна ее вина! — Она так разнервничалась, что на ее бледном лице проступил едва уловимый румянец.       Николай с неподдельным интересом следил за вечно спокойной супругой. Он никак не мог понять, отчего все так обеспокоены судьбой именно этой предательницы.       — Послушай меня, — она точно устала и опустилась обратно на подушки, — Лариса, несомненно, поступила гадко. Но мне больно оттого, что ты ее изводишь…       — Я все в толк не возьму, зачем вам всем о ней хлопотать? Она всех вас предала! Она наше доверие обманула. А граф Булгари в моей приемной обосновался, теперь еще и вы? Он раздраженно вскинул руку, но не придумал, как завершить это движение.       — Никс, ты ведь оправдал Шипова, правда? — Александра Федоровна отвернулась, чтобы муж не увидел ее слез. — А вины в ней столько же, сколько в нем. Ты справедлив, но отчего же… — Она сбилась. — Ты ее наказываешь, потому что… — Женщина не смогла произнести страшное слово «любишь». — Потому что это Лариса Константиновна! Отпусти ее! Ты не ее изводишь, а меня! Я разве не понимаю? Я разве не вижу? Я хотела верить, что она мой друг, но она не моя… Никс… Ты просто позволяешь судачить, подтверждать все, что говорят в свете… Никс, прошу, пусть Булгари увезет ее отсюда! Пусть она исчезнет из нашей жизни. Клянусь, я тебе ни в жизни не напомню о ее присутствии… Прошу!       Александра Федоровна оказалась совершенно права. Николай и вовсе не хотел доводить дело до крепости, но Лара, несносная Лара… Она гордо поднимала голову, голос ее почти не дрожал. Она не лгала, а с достоинством принимала свой грех. Это ее праведное высокомерие. Лара не проявила достаточно слабости и покорности, чтобы Николай нашел в себе силы быть милосердным.       

***

      Марк примчался к воротам Петропавловской крепости, как только закончил читать такое внезапное письмо из Зимнего. Чужая рука: «Высочайшая воля… Помиловать…» И вот он не узнал ее. Худая, уставшая, бледная. Лара вышла из ворот, немного прихрамывая. Стараясь быть, как прежде, горделивой, графиня теперь напоминала потрепанную старую львицу.       Завидев жениха, девушка замерла, потупилась и точно хотела вернуться обратно в крепость. Она почему-то не думала про Марка. Лара корила себя за предательство Николая, не понимала, за что Рылеев подписал ей путевку в тюрьму, не находила объяснения тому, что все ее предали, покинули. Но вот он, милый Марк. Стоит здесь, ждет ее и явно приложил все силы, дабы вызволить непутевую возлюбленную…       Она нерешительно сделала несколько шагов ему навстречу, страшась, что сейчас некогда жених набросится на нее, будет проклинать, обвинять, отчитывать. Но Марк сам бросился к ней, крепко обнял, подхватил на руки и поцеловал. Лара думала, что сейчас умрет от боли, рана без должного ухода затягивалась крайне медленно.       — Прости меня… — прошептал он. — Прости меня, ради всего святого прости, что оставил, что не услышал…       В тот миг, когда Николай Павлович заявил, что нет графине прощения, что она в заговоре участвовала, Булгари осознал, почему невеста так боялась его отъезда. В своих ежедневных поисках спасения для нее Марк осознал, как одинока она была.       — Я больше тебя не оставлю… Я больше тебя не предам. На следующей неделе мы обвенчаемся, я заберу тебя отсюда, и все будет хорошо… Ничего этого не будет…       Лара молчала. Графине было неясно, как Марку не противно целовать ее. Ее, предательницу, предательницу, которая не ела и толком не мылась. Не было в ней ничего прекрасного, ничего, за что любить можно. Она пусто смотрела на взволнованного Марка, а в голове отчего-то стучало: никогда не случится то, чего быть не должно. Инженер ее не простил.       Графиня вернулась в свой дом. Все суетились. Приготовили ей горячую ванну. Она захотела остаться одна. Сама разделась, сама посмотрела на страшный багровый шрам на талии. Он не кровил, не нарывал, но постоянно болел. Страшное напоминание о ее глупом поступке. Девушка опустилась в теплую ванну. Набрала побольше воздуха и погрузилась под воду. Теперь она может умереть. Она не любит Марка. А может ли она вообще кого-то любить? Уехать с Булгари — лучший вариант. Там, в Испании, никто не будет знать о ней. Она не любит Булгари. Нет… Она не доверяет Булгари.       Череда событий. Ее одели, уложили спать, она спала почти два дня. Проснулась, насильно поела. В комнату притащили подвенечное платье. Зачем его принесли так рано? Еще четыре дня, четыре дня, и она жена? Все должно стать хорошо. Ей должно стать хорошо.       Она встала посреди ночи, не чувствуя холода. Лара достала письменные принадлежности из-под кровати и опустилась на пол. Ей ни разу не подали бумаги, не позволили до конца разъяснить… А что здесь объяснять? Она виновна! Ви-нов-на! Зачем ее отпустили холодным «помиловать»? Зачем он не пришел к ней? Он ненавидит ее. Он не простит.       Я бы начала это письмо самонадеянным «любимый инженер» или, хотя бы, «мой инженер»…       Выводила она неровными строгими буквами, которые то и дело отлетали друг от друга.       Но я не смею, я предала все то доверие, которым Вы наградили меня, Государь. Когда я решилась свести короткую дружбу с Вашей женой, едва ли во мне было больше мотивов, чем в раздосадованной любовнице… Нет, тогда я вас ненавидела. Ненавидела за то, что вы не остались в Рождествено. Знаете, а ведь тогда в моем доме гостили Рылеев и Трубецкой. Я так хотела сделать вас друзьями! Так хотела, чтобы вы друг друга поняли… Вы, Николай Павлович, невероятный человек, ваша ответственность, любовь к дисциплине, желание прогресса… Тогда, в Рождествено, на миг мне показалось, что все будет иначе, что мы будем счастливы…       Она отняла руку, хотела перечитать, но отмахнулась, едва ли в этом есть хоть какой-то смысл.       В тот день я узнала, что Вы Великий князь… Как глупо, что прежде я этого не знала. Но вы уехали, Марк сделал предложение. Как славно было бы отправиться с ним в Испанию! Вы ведь тоже об этом думали? Не отпирайтесь! Я знаю, как вам дорога семья, как без меня вам стало бы легко…       Марк бросил меня. Я расценила это предательством. Я тогда так и подумала: я отдаюсь мужчине, и он меня покидает! Как странно говорить об этом вам. Тогда я знала несколько вещей, не спрашивай откуда, но лишь вообрази, как тяжело мне было с этим жить! Я знала, что, как только Марк покинет Петербург, я вернусь к тебе. Я знала, что Александр не доживет до зимы. Я знала, что Рылеев поднимет восстание. Я знала, что ты победишь, что ты выживешь… И я была заточена в это знание. Вы оба не могли остаться невредимы.       Когда Александра Федоровна предложила свою дружбу, я увидела в этом шанс! Шанс заставить Рылеева одуматься, переубедить Трубецкого, предостеречь Оболенского. Я наивно полагала, что могу что-то исправить. Как мне было выбрать между тобой, человеком, который причинил мне столько боли, но которого я так болезненно любила, и Кондрашей, милым, заботливым Кондрашей, который никогда не делал мне больно, который единственный не оставил меня?       И, вопреки здравому смыслу, вопреки тому, что вы никогда этого не признаете и не поймете, я выбрала Вас! Я попрощалась с Рылеевым, Трубецким. Я старалась быть рядом с тобой, повсюду следовать за Вами… Меня тогда так больно ранило в бок. У меня не было времени вылечиться. Я стояла перед вами в том кабинете. А перед глазами все плыло. Я не смогла подобрать нужных слов, чтобы выразить, как сильно мне жаль, как я виновата. Но я была бы не собой, если бы не сказала, что, дай мне судьба второй шанс, я поступила бы точно так же.       Любимый, никого я не любила так, как люблю тебя. Ты не увидишь этого письма, потому что во мне слишком много гордости, слишком много глупости. Но я так хочу получить твое прощение. Без любви к тебе, кажется, я бы покончила с собой еще в тот февраль. Но ты был моим смыслом. Любить тебя было смыслом. А есть ли у меня смысл сейчас? Однажды напишут: «Он не заслужил свет, он заслужил покой». Надеюсь, и я его заслужила.

Л. К. В.