Творчество

      Мы ужинали, как и всегда, всей семьёй: мама, папа, два моих старших брата, ну и я. Но в тот раз все было очень напряженно. Если раньше отец холодно и почти не меняя тон, но всё-таки с упоением рассказывал либо о случаях на работе, либо о своих и наших будущих планах, то в этот раз он был нем, как рыба, и постоянно смотрел на меня.       А я догадывалась, что он мог узнать, и, хватаясь за последнюю нить надежды, максимально медленно ела свой суп, а потом так же медленно пережёвывала макароны с фрикадельками. Я про себя молилась, чтобы сейчас что-то произошло, что более взволновало бы отца, чем мой проступок. Например, на наш задний двор свалился бы маленький метеорит! Метров три в диаметре. Или на телефон позвонили далёкие родственники и сообщили, что моя прабабка умерла.       «Боже мой, пожалуйста, пожалуйста, я что ли так часто что-то прошу?» — торопливо думала я, едва ли сдерживаясь от слез.       Но чуда не произошло.       Мои братья и мама уже съели десерт и собирались уходить, но отец, полностью покончивший с трапезой, указал им сидеть. Ну хотя бы мама будет рядом… Но в конце концов я сдалась и проглотила остатки еды в три быстрых захода. После того, как отец позвонил в колокольчик, незамедлительно подошел дворецкий, чтобы забрать посуду и отнести её на кухню. Как только в столовой не осталось никого лишнего, отец заговорил, обращаясь ко мне:       — Диана. Очень любишь шляться по помойкам?       Я молчала и смотрела в пол. Его голос вызывал у меня мурашки на коже.       — Ладно, можешь не отвечать.       Вдруг он наклонился, чтобы подобрать и поставить на колени большую кожаную сумку. Я, кажется, понимала, что там лежит. И была права. Открывая сумку, отец приговаривал:       — Спасибо, дорогая, что они такие маленькие, иначе не влезли бы.       Наконец, он вытащил маленький холст и повернул его лицевой стороной от себя. Это был натюрморт с пионами и виноградом. С натуры.       — Ах, какая очаровательная картинка. — съязвил отец, он так любит делать при выговоре. — Сколько она у тебя заняла? День? Полдня?       Я продолжала молчать.       — Отвечай! — немного громче и еще холоднее сказал он, и я воскликнула:       — Полтора часа!       — Ах, очаровательно. А ты же должна была заниматься учёбой вместо этого всего.       Пальцами он пренебрежительно положил холст лицом вниз. Достал еще одну картину, но покрупнее. Это был лесной пейзаж, ночью. Ради него я сбежала после отбоя и вместе с подругой отправилась за город на её мопеде. И отец вспомнил то, как я одним днем была ужасно невнимательная и кое-как сдала контрольный тест за четверть. Но я не могла перенести написание картины на другую ночь! Только тогда луна была изумительно красная, и небо было чистое…       Отец выгреб огромную гору маленьких холстов, составил их в стопку и сообщил, что она в высоту более метра: всё, что я написала маслом за полгода моего счастья и творческого порыва. Это он ещё не видел мои скетчбуки и акварельные иллюстрации, которые хранит у себя моя подруга.       — Пётр, Виктор, соберите это все — и в камин.       Мое сердце до боли сжалось и забилось ещё торопливее. Братья встали, и я заметила, как Витя с сожалением глянул на меня. Не имея возможности как-то повлиять на ситуацию, я в оцепенении сидела и смотрела, как мои братья делят пополам холсты и вместе с ними подходят к огромному камину.       Пётр, прямо как и отец, не изменился в лице и без какой-то тени в лице бросил первую картину в пламя. А Витя пожевал губу, помялся, и если бы не брат, он бы так и не осмелился бросить в огонь столь чудесное произведение искусства — как он сам мне говорил о моих картинах, когда впервые их увидел. Вот, буквально вчера это было. Кто же знал, что за нами наблюдал Петя…       — Ах, как я мог забыть! — вдруг воскликнул отец и достал огромную упаковку с масляными красками.       Казалось, куда уж хуже, но сердце застучало еще интенсивнее, в горле пересохло, и вся влага ушла к глазам. Я не сдержалась и пустила слезу, когда отец лично подошёл и бросил в огонь краски.       — Не могла ты, что ли, карандашами рисовать? — вдруг серьёзно спросил он. — Это гореть будет всю ночь.       Все мои труды, в которые я вложила столько сил, времени и души, были объяты огнем на моих глазах. А эти масляные краски, растворитель и кисти, которые мне дала буквально за даром моя подруга! Они же могли столько еще прослужить! Я не знала, что ей сказать при следующей встрече и предложении пойти рисовать…       Я уже едва ли помню, как меня за волосы оттащил в мою комнату отец, как бросил на пол, словно старую тряпку, и как взял ремень. Моя мама пыталась его вразумить и успокоить, но тот её лишь оттолкнул, а может даже и ударил, я не видела. Мысли были заняты моими картинами…       После порки и издевательского выговора, я только и могла что лежать рядом с кроватью и беззвучно реветь. Моя спина ужасно ныла, я даже чувствовала, как по ней течет кровь. Это было ужасно, ужасно больно. Последний раз меня так пороли и избивали, когда мне было восемь лет и меня с Витей разоблачили в воровстве еды.       Я ревела сразу и от физической, и от душевной боли. В голову всё лезли и лезли приятные воспоминания, как я писала эти картины одна, с подругой, в школе, на улице.       Выпустив все слезы, я глянула на часы. Почти девять. Нужно было идти в душ, а после отправляться в постель. Но сил едва ли хватило на то, чтобы встать, опираясь на спинку кровати. Я медленно, одной рукой расстегнула блузку и еще раз прикоснулась к спине. По телу пробежалась короткая волна боли, но заставившая меня согнуться и тихо простонать. Было страшно снимать блузку и смотреть на то, что осталось от чисто-белого цвета сзади.       Вдруг дверь распахнулась, чтобы быстро захлопнуться через секунду, впустив в комнату Витю, он волнительно прижался к стене, даже не бросив на меня взгляда. В руках он сжимал полотенце и пакетик с принадлежностями для душа, а его глаза были прямо устремлены на дверь, за которой прошел дворецкий: его шаги я узнаю всегда.       — Витя! — шёпотом крикнула я, прикрывая грудь руками и все так же находясь в полусогнутом состоянии. Только сейчас брат обратил на меня внимание и явно поежился, посмотрев на мою спину. — Выйди, пожалуйста… — Мой голос ослаб, так как я заметила, что Витя, положив свои вещи на подушку, аккуратно подошёл сзади.       — Ох, божечки… — тихо промямлил он и нервно подул. — Выпрямись.       — Выйди, пожалуйста. — повторила я чуть громче, но так же неуверенно.       Я сомневалась в том, нужно ли мне отвергнуть его помощь. Он единственный человек во всем этом чертовом доме, кому я могла доверять, но ведь…       — Да ты что думаешь, я лифчика никогда не видел? — усмехнулся Витя. — Мне почти восемнадцать, забыла? Забей, дай мне помочь.       Я молча выпрямилась и дала ему аккуратно и почти безболезненно снять с меня окровавленную одежду.       — У тебя спина такая красная, как у индейца. — с этими словами он протянул мне свёрнутую блузку.       Я хмыкнула над его шуткой, но все еще боялась опустить глаза на свою одежду. Витя отошел в мою душевую и вернулся с мокрым полотенцем, чтобы охладить и расслабить им мою спину и особенно — раны.       — А если сейчас родители зайдут? — волновалась я.       — Они на второй этаж никогда не ходят. — сразу же успокоили меня. — Ну разве что…       Он аккуратно шлёпнул уголком полотенца по моему плечу. В ответ на это я сжала губы и вздрогнула.       — А если Петя?..       — Он сейчас в душе, успокойся.       — А ты что вышел?       — Вообще-то я тоже в душ пошел. Ну, в общий. И к тебе решил заглянуть.       Вдруг он замер и воскликнул:       — Ох, точно, забыл!       Витя подошел к своему банному полотенцу и развернул его. Внутри, оказывается, лежала моя маленькая картина с деревом и домиком на холме, немножко почерневшая с края. Я мгновенно получила холст в руки и не сразу поняла, что произошло. Но как только осознание пришло, мои руки затряслись и обронили холст на смятое одеяло. Я упала на грудь брата и, сжимая кулачками его рубашку, заплакала.       Но то не были слёзы счастья. Скорее ко мне пришло осознание того, что всё, что Витя может сделать для меня в данный момент, ограничивается спасением этой маленькой картинки.       — Витя, любименький, пожалуйста… Тебе скоро восемнадцать, — лепетала я, прерываясь на всхлипы, — забери меня отсюда. Умоляю, пожалуйста!       — Ох, сестрица, совершеннолетия недостаточно. — мягко сообщил он и погладил меня по волосам. — Нужно иметь квартиру, стабильную работу. Ещё и кучу денег на адвоката.       Я подняла голову и сквозь слёзы взглянула прямо в глаза брата. Он покраснел и дополнил:       — Но я обещаю, что я тебя заберу. Обязательно.       Он остранился и положил мне в руки мокрое полотенце, а сам взял свои вещи и подошёл к двери.       — А теперь иди в душ, а то правда как индеец выглядишь. — Он по-доброму улыбнулся и опустил голову. После чего подошёл к лежащей на полу блузке, поднял и отдал мне. — И не забудь постирать.       Шёпотом попрощавшись, Витя ушел из комнаты, оставив меня одну. Эта серая, унылая комната не вызывала у меня чувства уюта и безопасности. Так хотелось повесить ну хоть одну яркую картинку с солнышком и цветами над комодом, чтобы сделать атмосферу теплее. Но отец считает все картины пустым местом и ищет истинный смысл жизни только в точных науках, куда и нас запряг.       Я, наконец, посмотрела на блузку, всю в пятнах и уже засохших брызгах крови. В первую очередь я помыла одежду и повесила её сушиться, и только потом пошла мыться сама. Очень долго я стояла под тёплым душем и наслаждалась этим комфортом, не желая покидать его.