Семь самоубийств

      У Майка, отслужившего не один год по контракту в не самых безопасных районах, видевшего многое и испытавшего многое, едва не выпрыгнуло сердце, когда посреди ночи, проснувшись в комнате Бао, он обнаружил, что кровать пуста. Место рядом было холодным, а за дверью что-то скреблось. Натянув штаны, Майк некоторое время сидел, раздумывая, стоит ли искать хозяина магазина, если тот отлучился по делам, но долго сидеть в ожидании не смог и, осторожно толкнув дверь, вышел в коридор. Пробираясь в темноте среди растений, он, помня, что может на кого-то наступить, старался не отрывать ног от пола, передвигался шаркающими шагами. В спину никто не дышал, но он то и дело оглядывался и даже вздрогнул, когда рядом пробежало что-то большое и хвостатое. А когда его схватили за локоть, почти заорал.       — Майк, ты же обещал не выходить ночью, — сказал Бао. — Учитывая, что ванна и туалет находятся там же, никакой необходимости шататься в темноте я не вижу.       — Вдруг с тобой случилось бы что-то, — ответил Майк.       — Я бы хотел посмотреть на того, кто захочет причинить мне вред… Со мной все в полном порядке. Я ушел потому, что Кнопка рожает. Идем, раз уж не спишь.       — Кнопка? — Майк аккуратно протиснулся между клеток в углу большой комнаты, самой дальней от входа. — Это та хомячиха? Она же рожала в прошлом месяце.       — Они быстро размножаются: вынашивание длится от пятнадцати до двадцати двух суток, и уже на следующий день после появления малышей самка хомяка физиологически готова к новому зачатию. — Бао подсыпал опилок и отодвинул поилку подальше от копошащегося в обрывках салфетки комка. — В этот раз девять штук.       Майк, повернувшись, посмотрел на подсвеченный фонариком профиль и вздохнул с ощутимым умилением.       — Пойдем спать, — сказал он. — Ну что она, без тебя не разберется?       — Да, ты прав, мы ей только мешаем. Да и в этот раз она не станет есть детей, роды не первые… Вообще хомяки и мыши — мои мыши — плодятся очень быстро. Неделю назад приходила девушка, купила самца и самочку, для мамы.       — Естественно, не просто так.       — Да. Мама всех достала — говорит и говорит, не замолкая ни на миг, ворчит, брюзжит, всех проклинает. Шестьдесят восемь лет, девиантность присутствует. В общем, теперь ей есть чем заняться — она выслеживает мышей.       Бао, забравшись под одеяло, улегся на живот и ткнул в бицепс Майка ногтем. Майк хмыкнул:       — Выслеживает?       — Мыши сбежали, поселились в застенке и теперь грызут день и ночь дом. Она вызывала специалистов, они травили вредителей, но мои мыши — не совсем мыши, поэтому на них это не действует. Старуха ставит ловушки, но в них никто не попадает, она использует аэрозоли и травит только себя. Ей теперь некогда трепать нервы родственникам, она занята мышами. Потом она сойдет с ума, и это логично.       Майк порой еще удивлялся, как Бао удается рассказывать такие ужасные вещи с таким милым лицом, но он уже привык. Ко всему: к его зверинцу, к его занятию и способу существовать, к мандариновому запаху за ушами, где кожа была тоньше и нежнее всего, отчего ее хотелось трогать и трогать. Бао позволял себя гладить, как Булочку, которая снова переселилась в магазин, потому что Майка почти не было дома.       Утром он, собираясь на работу, иногда спотыкался о пробегающих друг за другом хорьков и каждый раз собирался спросить, куда они так несутся, но забывал, потому что навстречу обычно выходил, зевая, Бао в халате и пихал в руки коробку с сэндвичами:       — Сегодня с курицей.       — Спасибо, мамочка, — ворчал Майк, но коробку брал.       Мужики на работе, заваривая лапшу в пластиковых стаканах, поглядывали на него с завистью. Трахаться, конечно, было чертовски здорово, но приятный бонус в виде заботы его радовал даже больше.       Этим утром, после ночных родов хомячихи, Майк не столкнулся с Бао и не получил коробку с сэндвичами, чему удивился, но потом услышал из большого зала звуки скандала и поспешил на помощь. Вовремя, потому что разъяренный чем-то парень в кепке лез к Бао с кулаками.       — Эй, стой, ковбой! — перехватил его Майк. — Что стряслось?       — У этой твари спроси что! — еще громче заорал тот. — Прямо как в Стивене Кинге, только у того крысы были!       — Какие крысы? — нахмурился Майк. — Что ты несешь?       — Он продал моей сестре мышей, которые убили мою мать!       — Не мыши, — вздохнул Бао, поднимая с пола сломанный веер. — Она сама себя убила. Взяла нож и вспорола себе живот под трансляцию кулинарного шоу. Вы сами это только что сказали.       — Да! — Парень, брызжа слюной, попытался вырваться, но Майк держал крепко. — Под шоу! Вспорола! Потому что не могла больше слышать этот хруст и шуршание! Она ведь из дома выйти не могла, у нее были проблемы с ногами, и Анджела специально принесла ей мышей, чтобы ей было чем заняться… Она специально!       Всхлипнув, парень вдруг обмяк и обвис в руках Майка, который усадил его затем на стул. Запахло успокоительными каплями, и Бао вручил гостю стаканчик, заставляя выпить жидкость.       — Езжайте домой, — вздохнул он. — Я вызову вам такси.       Когда магазинчик опустел, Бао накапал и себе капель тоже, проверил, что звери в порядке, сменил воду в поилках и прилег на софу, обмахиваясь другим извлеченным из комода веером. Булочка, забеспокоившись, влезла следом, сгибая хвост знаком вопроса, села рядом и уставилась желтыми глазами.       — Если б ты знала, как мне это все надоело, — сказал Бао, наглаживая ее другой рукой. — Дожить бы до конца года и уехать, уехать…       Прислушавшись, он пружинисто поднялся, как раз в момент, когда в магазин вошел знакомый уже клиент.       — Вы, — с нескрываемой неприязнью сказал Бао. — Кто в этот раз?       — Второй мой брат, — ожидаемо сообщил гость. — Прошло достаточно времени. Что вы там говорили ему подарить? Рыбок?       — Лучший подарок для одиноких людей.       Бао знал, что он придет, но не думал, что так скоро. Столько планов еще было… Клиент ушел, держа в руках емкость с яркими тропическими рыбками.       Перекинув через ширму лучшее свое праздничное кимоно с тигриными черными полосами по золотому шелку, Бао скинул халат, сел перед трюмо и выдвинул ящик. Среди прочих лежал черный футляр с бордовой помадой.       Майк возвращался с работы, с планами заглянуть домой и снова поехать к Бао, когда ему позвонил Эштон с просьбой увидеться.       — Конечно заходи, дружище! — сказал Майк брату, который был редким гостем в его доме.       Эштон явился сразу, вручая ему пакет с круглым, похожим на большую вазу аквариумом и прозрачный контейнер с мелькающими внутри неоновыми пятнами.       — Они еще маленькие, поэтому пока им места хватит, — сказал Эштон. — Ты живешь один, ухаживать за животными некогда, поэтому… Владелец зоомагазина посоветовал рыбок.       — Где ты их купил? — похолодел Майк, но расслабился, когда брат ответил с недоумением:       — Здесь, за углом, рядом с закусочной. А что? Ты знаешь это место?       — Нет, просто уточнил. С чего бы вдруг — подарок?       — Я уезжаю надолго, — произнес Эштон, помогая уложить на дно аквариума принесенные камешки, устанавливая лампу и фильтр. Вместе с братом они налили затем воду, которая еще должна была отстояться. — Так и не могу оправиться после смерти Тони, взял долгосрочную командировку. Все навалилось как-то…       Майк, знающий Эштона лучше, чем их мать, вынянчив его с пеленок вместе с Тони, тронул его за локоть, разворачивая к себе:       — Это ведь не единственное, что тебя беспокоит?       Эштон отвел глаза, вздохнул:       — Отец тяжело болен. Уже давно, сейчас он при смерти, запретил тебе говорить.       — И ты молчал, конечно же! — взъярился Майк.       — Я пообещал ему! Успокойся, не вздумай говорить ему о том, что знаешь… Майк!       Эштон, попытавшись вырвать из его рук ключи от машины, получил локтем в грудь, зашипел от боли и отшатнулся. Майк, очнувшись, вернул ключи на место, поспешно сказал:       — Извини, я случайно. Сам понимаешь, вот так говорить, да и вообще…       — Понимаю, — прокашлявшись, отозвался Эштон. — Я сам до сих пор не верю. Дождись хотя бы утра, хосписы закрыты для посещений в это время.       Они выпили по банке пива, сидя на кухне, где Эштон говорил, а Майк молчал, впитывая каждое его слово. Когда Эштон ушел, Майк посидел в одиночестве, затем смял банку и зашвырнул ее в ведро. Подошел к плавающим в контейнере рыбкам, собирался открыть его, чтобы покормить и рассмотреть их поближе, но в дверь позвонили. Думая, что это Эштон вернулся зачем-то, Майк удивился, обнаружив на пороге Бао. Накрашенные темно-бордовым губы улыбнулись.       — Скучал по мне?       — Я собирался приехать, — сказал Майк, пропуская его. — Хочешь сегодня остаться у меня?       — Хочу. — Бао прижался к нему горькими, видимо из-за помады, губами, поиграл с языком, заставляя его глотать эту пьянящую горечь, и, отстранившись, вложил в руку печенье «ушки». — Традиционно.       — Прямо сейчас надо? — усмехнулся Майк, вновь потянулся к губам, но Бао стукнул его сложенным веером по подбородку и прогнулся назад. — Ладно, что тут сегодня… «Новая жизнь начнется прямо сейчас». Вау! Что бы это значило, интересно? У меня и так все несладко, еще и новая жизнь…       Перед глазами вдруг запрыгали черные точки. Бао, перестав улыбаться, отстранился, вытер помаду тыльной стороной ладони, придвинул ему стул, помог сесть и опустился рядом на корточки, смотря снизу потемневшими глазами.       — Прости. Я же говорил, что тебя убьют тропические рыбки.       В наступившей темноте Майк успел подумать, что это не Бао. А если и Бао, то он не виноват, он должен был, у него контракт и неизвестно, какими мучениями вознаградили бы его за отказ выполнять прихоть клиента. Поэтому Майк его простил — сразу, без сомнений, выдав ему личную индульгенцию без права отмены. Жаль только, что в последний раз он поцеловал его так коротко.       Потом была обжигающая боль в грудной клетке, чувство расплавленности внутренностей и вытекающих мозгов, даже пресловутый свет в конце тоннеля, кажется, присутствовал. Думая раньше о смерти, Майк представлял себя летящей бесплотностью где-то среди звезд. Но никак не лежащим под белой простыней, продрогшим от холода. Сначала он ощупал грудину, живот, убеждаясь, что вскрытия не произошло — пока не произошло, скинул простынь, уставился на лежащие вокруг тела, укрытые таким же образом. На торчащие из-под ткани ноги.       — Господи Исусе! — прошептал Майк, сдирая бирку со своей ноги. — Господи, господи…       Шарахнулся сразу в сторону, потому что одеревеневшее тело не слушалось, добрел до стенки и, придерживаясь ее, смог дойти до двери. Та, к сожалению, оказалась заперта. Майк хмыкнул — кому понадобилось запирать покойников? Он постучал, дернул, попытался крикнуть, но из горла вырывались нечленораздельные хриплые звуки, похожие на карканье, и он постоял, держась за голову и пытаясь прийти в себя.       Неужели это и есть смерть? Загробная жизнь? Что, если за этими стенами, за этой дверью — пустота? Что, если вся смерть — это и есть пустота? Взвыв, Майк схватил табурет с металлическими ножками, грохнул им по ручке, выдирая ее с корнем, налег плечом на дверь и вывалился в коридор. Выбежавший на шум молоденький доктор в очках открывал и закрывал рот, как в немом кино, пока рядом с ним не появилась девушка и не завопила, приводя всех в чувство.       Чуть позже, когда Майку выдали одежду и налили горячего кофе, он понял, что выбивший дверь «живой» покойник — не самое банальное событие в жизни патологоанатома. Выяснилось, что Майка, зарегистрировав его смерть спустя час пребывания в реанимации, отправили в дальнейший путь, который проходят все покойники. Видимо, ошиблись, рано выдали заключение, перепутали… Никто ему толком ничего не объяснил. Одно только он знал точно: клиническая смерть была, а что случилось после — один случай из миллиона.       Оказавшись дома, Майк сразу позвонил Бао, но тот не ответил, и тогда он, опасаясь садиться за руль, вызвал такси.       — Погодите, — задохнулся от увиденного он. — Мы точно туда приехали?       — Да, — кивнул водитель. — Вчера какой-то псих поджег магазин. Ночью. Орал, что китаец убил его мать, сам потом сдался полиции. Потушить не смогли, никто не выжил. И зверье, говорят, погорело.       Майк, заплатив, вышел, сел у обугленных ступеней и закрыл глаза, но слезы текли все равно.

***

      Отец умер почти под Рождество. А на само Рождество, которое Майк не отмечал, он получил открытку с изображением пагоды и до боли знакомой угловатой подписью в конце пожелания счастья в новом году и новой жизни. Внизу был указан адрес зоомагазина, предоставляющего скидку в период праздников. Подскочив, Майк сунул ноги в ботинки, не завязав шнурки, набросил на плечи парку и понесся вниз, ловить такси и ехать в Чайна-таун.       — Смотри, куда прешь! — рявкнули на него, когда он чуть не сбил с ног женщину на тротуаре.       — Простите! — запыхавшись, бросил Майк, засовывая в ее пакет рассыпавшиеся апельсины.       Он побежал дальше, к узкому переулку за закусочными, огибая лотки с готовящимися на огне морепродуктами, врываясь в магазинчик после того, как едва не убился на скользких ступенях.       В заставленном растениями помещении пахло мандаринами. У клетки с канарейками спиной к нему стояла высокая женщина с гривой светлых волос, опускавшейся до пояса красно-черного кимоно. Обернулась на шум, и Майк увидел — мужчина. Мулат с раскосыми золотистыми глазами.       — Простите, — вздохнул Майк. — Я, кажется, ошибся…       — Магазин все равно закрыт, — улыбнулся хозяин, и у Майка сладко замерло в груди от звучания родного голоса. — Но вы можете пройти как… Майк, ты задушишь меня!       Майк притиснул его к себе, хрустнув позвонками, отодвинул за плечи, спросил:       — Это правда ты?       — Я. Только меня теперь зовут Янлин.       Ошарашенный, обезумевший Майк трогал его везде, куда мог дотянуться, закапывался носом в шелковистые волосы, целовал мягкие губы, нос, руки. Прибежавшая вскоре Булочка принялась тереться о его ноги, тоже прося внимания, и только тогда он успокоился, все еще прижимая к себе гибкое тело.       — Я никуда не денусь, — улыбнулся Бао, ставший Янлином. — Вообще я не имел права вмешиваться в твою жизнь, но не удержался и отправил открытку.       — Я думал, ты сгорел.       — Бао — да, так и было. Сгорел. Для всех. Вместе с магазинчиком. Но, как видишь, мы все успели перебраться до пожара сюда. Ты должен был умереть, начав доставать рыбок, уколоться ядовитым шипом. Но я внес свои коррективы, нормируя количество яда — того, что ты наглотался с помадой, не хватило, чтобы убить тебя, но хватило для замедления всех функций организма и остановки сердца. Потом, благодаря «стечению обстоятельств», ты вернулся с того света. Договор я не нарушал — смерть ведь была, только участвовать потом в твоей жизни я права не имел. Но… Кстати, твой брат получил наследство, о котором так мечтал?       — Да, я ведь отказался от своей части в его пользу, — проговорил Майк.       — Ты ведь догадался, что это он? И все равно отдал? Ох, Майк…       Бао, ставший Янлином, погладил его большим пальцем по щеке. Майк так много хотел сказать ему, но не мог — все слова застыли тугим колючим комом в горле, и он заморгал часто-часто, потер покрасневшие глаза и отвернулся.       «Музыка ветра» зазвенела трубочками над дверью, пропуская детей в ярких шапках, и Янлин сказал:       — Подожди меня вон там, на диване. Я только продам им морских свинок и вернусь. — Посмотрел долго, проницательно и добавил: — Просто свинок. Обычных. Мой контракт истек, и я теперь свободен.       Майк, опустившись на плетеный стул, шмыгнул носом, разглядывая высокую фигуру в красно-черном среди ребятни, погладил взобравшуюся на колени кошку. Покосился на лежащие на блюде печенья «ушки» и хмыкнул — ну уж нет. Больше он на это не купится.