Зеркало

Было страшно. И немного больно. Но больше, конечно, страшно. Он слышал слишком много всего. Все звуки сливались в один суматошный хор. Не разобрать ничего. иногда в этот кошмар прорывался голос мамы, она то успокаивала его, то отворачивалась и говорила с кем-то другим… Потом наступила чернота. Он едва это осознал, потому что потом появился свет. Но чернота настигла его внезапно. Это была не его мягкая Ночь, а настоящая Чернота. В ней было холодно, противно, темно и непонятно. Ни единого лучика света, никаких звуков, никаких запахов. А потом он увидел свет. Он сразу понял, что он именно УВИДЕЛ свет. перед ним был белый потолок. Справа, на стуле у окна, спала… Женщина? Это называется так? Это точно был человек. Голова, руки, ноги, да. По всей видимости, женщина, потому что мужчины всегда были какие-то более… Твердые? Он не мог точно описать, как он их различал. Чаще всего, конечно, по голосу, но сейчас эта женщина спала. Единственным, что мешало сердцу пуститься вскачь, а дыханию сбиться от ощущения такого громадного потока новой информации, была остаточная анестезия. Дима закрыл глаза. Так было проще. И звуки становились четче, и мир переставал походить на желе. Следующим, что он услышал, был голос мамы. Она настойчиво звала его по имени. Он пошевелился, давая понять, что не спит, как делал всегда. — Дима, сынок, открой глазки. В голосе мамы он слышал волнение, почти страх, но при этом еще такое нетерпение… Он открыл глаза. Та самая женщина. Значит… Это мама? Она такая? — Ты меня видишь? Он кивнул. — И слышишь? Он кивнул. Подумав немного, Дима сказал: — Мама, покажи мне Радугу. Язык плохо слушался, он не был уверен, что мама поняла то, что он сказал, но, тем не менее, она достала свой телефон (он понял это только по его форме) и что-то там набрала, а потом повернула экран к нему. Именно такой он ее себе и представлял. Вернее, почти такой. Ну, если уж совсем быть точным, совершенно не такой. Единственное, что сходилось — это ощущение чуда. Он сразу понял, где какие цвета, но еще очень долго разглядывал картинку. Он смотрел на небо, на полоски… Какие-то были темнее, другие светлее. Из глаз Марии против воли потекли слезы: ее мальчик ВИДЕЛ! Черный квадрат становился все ближе и ближе, как и Эйфелева башня, и Останкинская, и пирамиды, и Казанский собор, и Красный октябрь… — Мама, почему ты плачешь? — Я просто очень рада, сынок, очень-очень. — Рада, да? — Ага. — Тогда я тоже. На самом деле, он был не очень рад. У него немного кружилась и болела голова, стал менее острым слух, он не слышал, что происходило за окном, что было непривычно и противно, хотелось только одного: закрыть глаза и отсечь поток света. Но мама была рада, поэтому он продолжал смотреть и описывать то, что он видит. Через несколько дней они поехали домой. Дима с удивлением разглядывал машину изнутри. Она казалась раньше больше. Он смотрел в окна, на светофоры. Он быстро понял, где красный, желтый и зеленый, как они выглядят и искренне постарался запомнить. Его иногда пробирал легкий ужас от того, сколько еще ему предстоит выучить. И хотя теперь он, как говорила мама, «полнее видит картину мира», ему часто хотелось закрыть глаза и не смотреть вовсе. Ему куда больше нравилось разнообразие его собственных цветов, чем изобилие разных оттенков серого. Куда полнее он видел мир через звуки и запахи, через ощущения, а теперь это все оказалась таким смазанным. Они дошли до квартиры. И тут Дима понял, что вот-вот узнает самую страшную тайну. Он увидит Зеркало. Мама открыла дверь. Дима вошел. Он долго смотрел на большую блестящую штуковину. Он знал, что это и есть Зеркало. Оно оказалось куда менее таинственным, чем он ожидал. Но все же… Зеркало ему понравилось. Он еще долго стоял там, пока мама тихо разбирала сумки с вещами, переодевалась и открывала окна, чтобы проветрить. А потом Дима, забыв о том, что все еще был в уличных ботинках, вскрикнул и побежал к маме. Он схватил ее за руку и потащил к Зеркалу. — Мама! Мама, смотри! Человек, живущий в Зеркале, мне улыбается!