Зеркало

Мария Семеновна хотела детей. С самого института она хотела, чтобы по дому бегал маленький человечек. К сожалению, Егор не был того же мнения. Едва узнав о будущем ребенке, он собрал свои вещи и уехал. Куда? История умалчивает. Но Мария была счастлива со своим маленьким ангелочком. Ее Дима был спокойным ребенком, он редко плакал, часто улыбался и любил гороховое пюре. Своими большими голубыми глазами он подолгу смотрел на нее, так что ей казалось, этот кроха читает ее мысли. Но нет, мыслей он не читал. Ее кроха никогда ничего не прочитает. Дима был слеп. Его небесные глаза были распахнуты, но видели они перед собой только черноту. Иногда Мария даже радовалась, что он ее не видит. Не видит покрасневших от слез глаз, кругов под ними, не видит иногда этого отчаяния на ее лице. Она со страхом думала о будущем. Дима когда-нибудь должен начать учиться, Мария хотела, чтобы у него были друзья. Временами ей казалось, что мальчик понимает ее страдания. Он так тихо подползал к ней, сворачивался клубочком рядом, клал на нее головку и тихо сопел. Он долго смотрел на нее, и в такие моменты ей казалось, что слепота — это просто странная шутка врачей, таким осмысленным и ясным был взгляд голубых глаз. Ей становилось все чаще очень больно от того, что Дима никогда не узнает, как он выглядит. С годами эта боль становилась только сильнее. Золотые кудри, эти голубые глаза, личико, в котором уже сейчас угадывались твердые черты будущего рыцаря. Мария старалась говорить с Димой так, чтобы уделять больше внимания звукам, запахам, чувствам, тому, что окружает ее маленького Арктура. Но она часто забывалась и описывала ему цвета, радугу, небо, леса… Мария очень любила рисовать. В институте она представляла, как ее сын или дочь приходят в галерею на ее выставку и говорят с усмешкой: «А тут штрихи не в ту сторону, здесь неправдоподобно повернута голова, а эта рука даже на руку не похожа». А потом они бы смеялись и вспоминали все мелкие огрехи в работах сына или дочки. Ее дети непременно должны были бы стать художниками. Или фотографами. Или дизайнерами. В общем, они непременно бы любили искусство. Мария бы водила их по галереям, показывала работы знаменитых художников, они бы долго стояли у Черного квадрата, а потом еще несколько дней говорили бы о нем. Но Дима любил слушать музыку. Причем не всю подряд. Когда Мария включала что-то современное, мальчик закрывал ушки, мотал головой. А если начинала играть Ария, если включалась Queen, Дима постукивал в такт ручками или тем, что попадалось под руку. Они ездили в деревню, к водохранилищу. Дима любил сидеть у воды. И гулять по лесу. И слушать птиц. Они мало путешествовали. Дима не мог оценить красоту Эйфелевой башни, ему никогда не понять, почему люди восхищаются поездками на Колесе обозрения, он не увидит египетских пирамид или Казанского собора. Дима не любил море, его пугал такой простор, шум волн, соленый ветер. Они перестали ездить на море. Мария была очень рада, когда Дима нашел себе новое увлечение и стал выращивать цветы. она старалась сделать его жизнь как можно более насыщенной, чтобы он не чувствовал себя одиноким или непохожим на других. Когда Диме исполнилось пять лет, Мария подарила ему часы. Это были простенькие детские часы, крупные, со стрелками. Она отнесла их к часовому мастеру, а тот, изрядно повозившись, сделал так, что они звенели каждый час. А потом она увидела ЭТО. Случайно наткнувшись на рекламку в метро, Мария прошерстила миллионы сайтов в интернете, пока не нашла то, что искала. Мужчине вернули зрение, всадив чип в глаз. Операция была рискованная, тот мужчина видел мир все равно черно-белым, но это был шанс. Это была спасительная соломинка. Как бы страшно это ни было признавать, Мария не могла смириться со слепотой сына. что бы ни писали в психологических статьях, что бы ни говорили на курсах «Юные мамы», она НЕ МОГЛА принять его таким… таким… Таким. Дима был чудесным ребенком, но Мария не могла отделаться от мысли о не сложившемся будущем. Ее не отпускала мысль «Все могло быть по-другому». Каждый раз при взгляде на Диму, мирно слушающего музыку, перед ее глазами вставала картина ее взрослого сына и ее самой перед Черным квадратом. Или перед Апофеозом войны. И она не могла. Не могла смириться. Не могла принять. Не могла… Простить. Она винила себя в рождении слепого ребенка, Егора, она находила старые родословные, винила пьяницу-деда по линии бабушки ее двоюродной тети, она винила Диму… Мария вошла в его комнату и села на кровать.