Между усмешкой и яростью

Савада Юки устала. Давит в себе приступы глухого раздражения и потуже завязывает школьный бант перед зеркалом в небольшой ванне. Савада Юки устала от того, что не может найти то место, которое с уверенностью могла назвать бы своим домом. Каждый раз проваливается в бездонную пропасть, смакует вкус крови на губах от того, что прикусила слишком сильно, и почти достигает темного дна, но в последний момент падает еще глубже, чтобы «засмеяться». Сколько протянешь в этот раз? Столько, сколько потребуется. Юки с детства называли мрачной. И хотя в ней не было ничего необычного, за исключением цвета глаз и волос (кто будет спорить с генетикой?), одногодки все равно не решались нарушать ее уединение. Она была лучшей в учебе. В баскетбольном клубе вела команду к победам и новым высотам. Кубки и медали занимали отдельную полку в комнате. Ей нравилось играть. Нравилось чувствовать баскетбольный мяч подушечками пальцев. Нравилось, что он «поет» в руках. Звонко и сильно. Так, как ей хочется. Решила вступить в клуб сразу после церемонии поступления; в голове как-будто что-то щелкнуло. «Побалуется, — думали с некоторой надеждой», — «и, может быть, бросит». Но бросать в планах не было. Она меняется, как и меняется все вокруг. Одноклассники. Класс. Ее тело. Мысли. Чувства. Время берет свое, оставляя прошлое пылиться в потускневших и старых альбомах. И не то чтобы она была против забыть родом из детства некоторые воспоминания. У нее череда монохромных полос по линии жизни отсекается — угольный, пепельный серый, задолбаешься считать их все — острые углы локтей и коленей — и нежелание домой возвращаться, который язык едва поворачивается так назвать, больше случайного порыва какую-нибудь глупость совершить. — Ты мне не сестра, — пугливо проговаривает Тсунаеши и отступает на несколько шагов назад в коридор, к свету. — Тогда кто я? — заканчивает поправлять свою одежду Юки и оборачивается к парню, который все еще топчется на пороге комнаты. — Ты злая и жестокая, — брат сильнее вцепляется в ручку двери. — Мы ни капли не похожи! Я не хочу иметь с тобой ничего общего! — последние слова выкрикивает в пустоту и со стуком захлопывает дверь, чтобы сбежать и снова пожаловаться маме на такую «непохожую» на него Юки. Младшая Савада прикрывает глаза и качает головой. Даже общая фамилия с их именами звучит по-разному. Тсунаеши был трусливым и пугливым мальчишкой. Легко мог навернуться на ровном месте и всегда ходил в неопрятной одежде, а оценки оставляли желать лучшего. С бараньей упертостью, доставшейся по наследству, не иначе, доводит до белого каления. Лицо его в такие моменты становится похожим на елочную гирлянду, что цвет меняет в зависимости от того, сколько раз Юки на кнопку нажмет. Еще в десять лет тот грохнулся на детской площадке так, что умудрился напороться ногой на ржавый гвоздь. Первым делом звал сестру, срывал голос и вопил, чтобы потом колотить кулаками по плечам Юки от боли и просить не оставлять его одного. Не бросать, когда младшая сестра с трудом несла его на спине домой. — Почем ты не можешь быть нормальной? — верещал Тсунаеши, спускаясь по лестнице за ней, когда пришло время идти в школу. — Мама беспокоится, а тебе как будто нет дела до этого! — Ты решил мне об этом так сказать? Когда я лежала на больничной койке, не припомню, что кому–то было до меня дело. — Но ты ведь в порядке! И вообще, как ты из больницы смогла сбежать? — А я долбаный Гудини, — тянет слова, будто давая Тсунаеши передумать и свалить прямо сейчас. — Как дела, малыш–сыщик? Вопрос льется сарказмом на голову старшему Саваде, и он сразу передумывает спрашивать о том, кто это вообще такой. Когда маленькую Юки избили старшеклассники, ей никто не помог. А родной старший брат стоял и смотрел, трясясь от ужаса и страха, так и не соизволив позвать на помощь или позвонить. Савада–младшая лишь хмыкала — Тсунаеши предпочел отсчитывать удары этих уродов, чем горланить что есть мочи — у него это всегда прекрасно получалось. Тсунаеши отводит глаза. Действия девушки не продиктованы сделать ему больно, а чтобы достучаться. Он делает все, чтобы расшатать и так нетвердый фундамент их устоявшейся жизни. Кидается камнями будучи жителем стеклянного дома, а потом удивляется, почему она старается отгородиться ото всех. После этого случая Юки записалась в секцию борьбы, занималась самообороной, выкладываясь на полную. Уже позже, достигнув нужных результатов, она могла съездить в пару районов и потрясти местных (нашивка школы крепко врезалась в память). И уже в больницу загремели те, кому там давно было место. Савада Юки отвечала ударом на удар. Нелюдимая и высокомерная зараза. Та, кому до лампочки на свою репутацию. Девушке все равно, раз ее имя заставляет всяких сплетников нервно озираться. Она вымораживала своим ледяным взглядом всех, кто хоть как–то пытался сострить или кинуть в ее адрес что–либо нелицеприятное. Этот этап прошла еще в младшей школе. Тсунаеши же всегда прятался за родителей, ленился и не интересовался учебой, предпочитая вздыхать и смотреть влюбленными глазами на Сасагаву Киоко, которая не замечала или делала вид, что не замечает красноречивых взглядов. — Вместо того, чтобы капать слюнями на девочку–ромашку, ты лучше бы записался на уроки самообороны, — хмыкнула Юки, что заносила распечатки в его класс. Краем уха услышала, что Тсунаеши снова зажимали в углу хулиганы и пытались отобрать деньги, но тот резво от них удрал. — Это не твое дело! — взвился парень, краснея, когда увидел победный взгляд Курокавы Ханы, что стояла рядом с Киоко около школьной доски в классе. — Зачем они мне вообще нужны? — Думаешь, что твой сладкий сахарочек Киоко будет отгонять от тебя хулиганье? — посмотрела в потолок Юки, после чего перевела взгляд на раздраженное красное лицо собеседника. — Или, как вариант, одолжи у нее платье. Девочкой в доверие к ней втиснешься быстрее. — Ты ненормальная! — вспыхнул пуще прежнего Тсунаеши, — Я не собираюсь напяливать никакое платье и на глупые уроки самообороны не пойду! Там одни идиоты и дураки, которые считают, что силой можно все решить! — Уронили пару раз на маты через плечо, и ты сразу сдался, — Савада–младшая скривила губы. — Если не будешь прилагать усилия и не попытаешься измениться, то так и останешься на одном месте. — Я сам решу, что мне нужно! — воскликнул школьник. — Тебя-то вообще никто не любит! Высказав все, что думает, Савада резко захлопнул рот, а в глазах отчетливо всколыхнулась уверенность, но ее безразличие только показательно наклоняет голову в сторону и складывает руки на груди. — Девушки не любят крикливых, Тсунаеши, — отозвалась Савада, — только если они не кричат в постели, — заканчивает на нахальной ноте. Тот выпадает в осадок на несколько секунд, переваривая услышанное. Когда же до него дошло, то, поперхнувшись воздухом, покраснел пуще прежнего. Замахал руками, будто это сильно помогло бы сгладить неловкую ситуацию. - Ты...ты...ты извращенка. Тебе не стыдно? — Стыдно, когда видно. О, кстати, у тебя ширинка расстегнута. Последнюю фразу как назло услышала половина класса. В тишине раздался вопль Савады Тсунаеши, вихрем пролетевшего в открытые двери, а спустя мгновение — громкий дружный смех подростков. Но Савада Юки не смеялась. Она разучилась смеяться давным–давно. В отражении витрин все меньше видит черты отца, хотя все наперебой говорили, что она внешне — копия Савады Иемицу — «замечательного и самого лучшего человека». «Жестокая». «Ненормальная». «Психопат». «Бессердечная маленькая дрянь». Савада Юки для людей могла быть кем угодно. Жестокой девчонкой, разбившей нос мелкому засранцу–соседу еще в детстве. Могла быть ненормальной, что то и дело вставляла «грандиозные» замечания. Психопатом, как–то раз припугнувшей осколком стекла какого–то подозрительного мужика, шастающего около родительского дома. А могла быть и бессердечной маленькой дрянью, что с задумчивостью смотрела на раскинувшийся город с колеса обозрения. Савада Юки плюет на правила. У нее внушительный список прочитанного от безвкусицы полнейшей до шедевров мировой литературы — отрывки некоторые даже по памяти расскажет, — но ни в одной из книг не было пособия подробного о том, как быть, если тебя начинают окружать люди, с которыми ты не хочешь иметь никаких дел, но приходится. Дома натягивает слишком длинные рукава толстовки на пальцы. Такой себе способ — отгородиться, черту провести и проложить барьер бетонный. — Ох, милая, ты спустилась пообедать? Извини, я думала ты сегодня к нам не присоединишься и отдала твою порцию Тсу-куну. Ты ведь не против? — Нет, я уже поела, — Юки ловит на себе взор Тсунаеши, хмуро разглядывающего ее за столом. — Мы думали, что ты опять где–то гуляешь, — слова звучат от него как обвинение. «Тебе здесь не рады», — сквозит между строками, разве что неоном не светится. — Не говори это мерзковатое слово, Бэмби–бой. — Какое? — Мы, — делает в воздухе кавычки на этом слове девушка. Тсунаеши лишь поджимает губы и громко гремит ложкой по тарелке. На среднем пальце левой руки у Юки серебряное кольцо в виде красного вертикального зрачка, которое приобрела на деньги, заработанные в кафе, куда взяли на неполную смену. Родители бы ее не поняли. Родители бы ее, наверняка, осудили. Юки, которую растили по образу своему и подобию. Юки, которой твердили о старшем брате заботиться. Кажется, в прошлый раз подвыпивший отец сетовал на плохие оценки старшего ребенка, а клубную деятельность дочери считал пустой тратой времени и сил, где таким девочкам, как она, не место. На следующий день он об этом забыл, сверкая глуповатой улыбкой. Тсунаеши все еще дулся на него за редкие приезды, но постепенно втягивался в разговор, а мать радовалась приезду Иемицу. Но Юки не забыла. Она всегда смотрела ему в глаза, а не сквозь них. В ее голубых омутах пряталась непроглядная тьма, которая от давления окружающих, держала в руках пистолет, и никого не подпускала к себе так близко, как своих внутренних дьяволов. Улыбка Иемицу — лишнее напоминание о доне Тимотео. Юки ненавидит. Ее тошнит от добродушного вида мужчины, что оценивает их, будто товары на рынке. — Какая очаровательная маленькая синьорина, — обращается к ней этот человек. — Наверняка у тебя есть много историй, которыми ты бы хотела со мной поделиться. Ласковый голос и безраздельное внимание камнем тянут вниз, будят отвращение. Тогда еще совсем маленькая девочка в растянутой серой футболке и болотного цвета шортах с насмешливым видом взирала на незваного гостя. — Предпочитаю не любезничать с незнакомцами, старик. А еще меня блевать тянет от той сахарной ваты, что ты тут втираешь. — Юки! — раздается возмущенный голос отца. Юки может заткнуть одним взглядом. Юки может ранить словом так, что человек еще долго будет собирать свои мысли в кучу. И знает об этом лучше всех, поэтому вслух никому о таком не скажет. Слишком много чести для подобных людей. Тимотео лишь смеется, отошедший от маленькой сценки, но проницательная девочка замечает, как он поджимает губы, когда глядит на нее и чуть заметно хмурится. А потом все посыпалось. Теплое касание, а затем невыносимая боль, от которой приходилось стискивать зубы и впиваться по ночам зубами в подушку, чтобы не заорать от нахлынувшей агонии. Внутри все бурлит и горит, грозясь выплеснуться наружу неотвратимым вихрем огня, а того лучше — спалить все вокруг себя в голодном ревущем пламени. Юки лежит дома с лихорадкой и еле встает с постели. Когда перед глазами всплывают образы того, что произошло, злость весело клокочет, возвещая — гость не останется в стороне. Юки скрипит зубами, не дает панике поглотить ее целиком, а спустя несколько минут приходит незамутненная всепоглощающая ярость. Морозом проходится по коже, обволакивает в свой плащ, брезгливо отбрасывая остатки чужого вмешательства. Постепенно пронзает холод, лишь позже немеют и чуть покалывает пальцы рук. Сердцебиение нормализуется, а порывы огненной стихии настигают льды, что острее и холоднее земель Нифльхейма. Только тогда Савада облегченно выдыхает и приводит себя в порядок, а потом и собственные мысли. Не помнит, какие испытывала чувства до того, как Тимотео и Иемицу начали сменять друг друга и периодически приезжать в их дом. Но этого и не требуется. Все негативные эмоции бегущей строкой всплывают перед взором, в каждом мысленном «неспокойной ночи, старые мудилы», когда прощается с ними у дверей, в каждом обжигающем глотке черного чая. Она рядом с ними — натянутая струна. Их речи, участие, всезнающий вид — и вот струна звенит, но все еще держится. Не рвется. Раздражение в последнее время при виде «дедули» все сильнее рвется наружу, пытаясь отбросить все человеческое и доброе. Злость Юки с трудом давит в себе, но всегда получалось хуже некуда. Стоило ей остаться в одиночестве и предохранители слетали в тартарары, обнажая хищный кривой оскал. Ярость разрывала изнутри так, что начинало трясти. Тогда Юки срывалась в лес, расположенный недалеко от дома, поднимала голову вверх и кричала. Пока не оставалось никаких сил. Кричала так, что даже кровь стыла в жилах у нее самой. От этого становилось на какое-то время лучше. И кровь с пальцев старательно стирает. Та липнет соком сладким, под ногти въедается багряно-красным. Почти незаметно, если не приглядываться, не думать. Раньше помогали энергетики. До того — боулинг. Сейчас помогает разве что ее увлечение, и Юки ощущает, как внутренние предохранители срывает. При отце раскататься эмоционально не может. Да и при Тимотео, честно говоря, тоже. По большему счету, они оба «сахарные вафли», орать с ними до хрипоты — выход, конечно, но тупиковый. Дом давит ей в плечах. Школа давит. Город давит. Но усталость, въедливая, чертова усталость никуда не девается. Шестеренки на место не вставляет. Кажется, она их выплевывает вместе с кровью. Чертовы сукины сыны оказались слишком назойливыми, да, Юки? По мановению волшебной палочки не избавишься от плотно въевшихся в артерию чувств, не махнешь рукой на остро заточенные лезвия воображения. Юки — сгусток эмоций. Необузданных, диких, но самоконтроль покрывает все сполна и не дает им выбраться наружу. Гнев и злоба зачастую зашкаливают, и только подсчет неотвратимого в размерах конца света хоть как–то приструнивает их. Савада спешит покинуть квартиру сразу же, как только начинает темнеть за окном. Неспешным шагом, обутыми в кроссовки и наспех накинутой черной ветровке с капюшоном, под которым прячет свои блондинистые волосы, отдаляется все дальше от дома, по пути решив зайти в круглосуточный магазин. Над головой по ящику бубнят монотонно новости, пока кассир пробивает кучу, что наскребла Юки по всему маркету в тележку: какие-то разноцветные батончики, в которых вероятность большая подцепить гадость трудновыговариваемую, нежели энергетические запасы восполнить (любители здорового образа жизни башку бы оторвали и вместо вывески повесили за такое дерьмо), подобие сэндвича в упаковке пластиковой, бутылку с водой и прочую ерунду, которую собрала, не шибко глядя. Отсчитывая купюры, на телевизор взгляд бросает: с рогами-антеннами, черный, старый — привет доисторический с пикселями заметными и рябью на экране. Диктор вещает о биржевых сводках, взрывах в крупных городах, росте преступности. График был похож на кардиограмму, нарисованную детской рукой. Никто не говорит о пропавших людях несколько недель назад. Правильно, новость же уже «устарела». Едва ли на это поднимут громкую шумиху, завязнув в этом по самое не балуй. Никто не торопится раскрывать имена преступников, пускай все собаки за ними и кинулись следом. Но портреты в профиль и фас с подписями «сверх опасны» или «начинай сразу шмалять» тоже не появляются после прогноза погоды. К лучшему, да? На одной из улиц, пропахшей алкоголем, сплетнями и ложью, разносится громкий взрыв смеха, рассыпается по траве рубинами и бьется ветром в раскрытые окна. Все, в чем Юки преуспевала, она доводила до конца и не бросала на полпути — будь то спорт, успешная учеба или драки. Кровь врагов — защитные доспехи Юки Савады. Тьма ночных улиц напоминала ту бездну, в которую падала бесчисленное количество раз, но она не боялась. Бьет сильно и резко, не дает себе время на раздумья, а противникам повод для того, чтобы застать себя врасплох. — Маленький дьяволенок, — доносится до слуха чей–то шепот, и Савада прищуривает глаза, медленно сканируя темный переулок на наличие посторонних вторженцев, но никого не находит. Одежда в крови, костяшки пальцев сбиты и начинают гореть, но на это не обращают никакого внимания. Внутри ощущается долгожданная легкость. Ничто не помогает расслабиться и выпустить пар, как старый добрый мордобой. С равнодушием наблюдает, как пятятся от нее трое хулиганов с перекошенными от страха и ужасом лицами. Не поворачиваются к ней спиной и стараются как можно незаметнее покинуть такое опасное общество. Савада издает звук, похожий на рык, клацает зубами в сторону противников. Те издают визги и вопли, убегают так быстро, что поднимают за собой столб пыли. Уголки губ на несколько секунд дрогнули, так и не сумев сложиться в улыбку. Но Савада Юки не улыбалась. Она разучилась улыбаться давным–давно.