Между усмешкой и яростью

Когда вокруг Тсунаеши начинают собираться те, кого он зовет друзьями, Юки отходит в сторону. Шум, гам, крики и постоянные взрывы заставляют их район содрогаться и держаться посторонних людей подальше от дома Савад, где то и дело возникал невообразимый гвалт. Ее стараются втянуть в свои игры, но получается противоположный эффект. Если Реборн рассчитывал таким образом сплотить и укрепить дружественные связи, то выбрал самый отстойный способ из всех возможных. Каждый взгляд Юки, адресованный лично им — это раскрытая пасть дикого зверя, ряд острых клыков, и у неподготовленных к такому людей волосы на затылке становятся дыбом. Тсунаеши говорит им: «Ребята, не подходите к Юки». Тсунаеши говорит: «Она всегда такая». Он говорит довольно–таки много, Юки же устало трет виски на очередные выкрутасы их компании и надеется, что до приятелей нервного мальчишки из сказанного что–то дойдет. Мысли корежат, словно, провели ножом по стеклу. Гокудера Хаято и Сасагава Рехей слишком эмоциональны и легко читаемы. Обратно пропорциональны умеренно веселящемуся Ямамото Такеши, предпочитающего прятать свои рассуждения за веселым смехом. Наверное, это делает им рейтинги в развлечениях карапуза–дегенерата. Когда Реборн силой затаскивает ее на школьный двор, где происходит разборка между Тсунаеши и Гокудерой, Юки только горестно вздыхает, не говоря уже про правила этой дуэли и ее окончании. — Ты из бразильского сериала выпал? — сложила ладони так, будто это две разговаривающие головы и дразняще проговорила, — Хуан, ты достоин быть главой семейства, но для этого тебе нужно прикончить всех, кто появится на горизонте, — после этого пришла в движение другая рука, сопровождаемая писклявой репликой. — Алехандро, как же так? У меня в сумке только тест с пятнадцатью баллами по физкультуре. О, может они сдохнут от сердечного приступа, когда я покажу его им? — она начала менять руки и голоса. — О, Хуан, это гениальная идея! — Ты еще мой тест по физике не видел. Реборн молча смотрел на предназначенный для него спектакль, а в конце демонстративно поаплодировал, краем глаза подмечая пунцовые щеки Тсунаеши, вот–вот грозящегося провалиться сквозь землю от стыда и шокированное выражение лица Гокудеры, изо рта которого выпала сигарета. — Это неправда! — Не смей насмехаться над Джудайме, женщина! Гокудера Хаято орет и кидается дымовыми шашками во все стороны так, что комья грязи после дождя летят во все стороны. Юки салютует ему со школьного двора, не лебезя ни разу, скрывается за поворотом, направляясь домой. Ей скучно наблюдать за тем, как Реборн всю компанию размазывает по школьному полю ровным слоем, словно на тост ореховое масло. Знает, что из всей семейки в данный момент больше всех мечтают придушить именно ее. Глава дисциплинарного комитета нередко гоняет их шайку до такого состояния, что те уже не рады обучению в одной с ним школе. Когда Хибари Кея встречается взглядом с Савадой Юки, то несколько секунд пристально разглядывает девушку, которая в ответ на это лишь выгибает бровь. С ее стороны слышится тихий хмык, после чего она возвращается к прерванным занятиям, игнорируя буравящий в спину тяжелый взгляд. Не хотелось бы устроить посреди коридора шикарную потасовку. В духе шекспировских трагедий. Тех, что болезненно–кровавые. Иного Савада не приемлет ввиду собственного природного сволочизма. То парадоксально уживается с отважностью и тут же — с жаждой проломить черепа, а содержимое скормить зевакам на многолюдной улице. То, что костер разгорающегося возмущения надо притушить, четко осознавала, но едва ли это было так просто. Особенно, если в своей комнате замечаешь тех, кто дрова в этот костер и подкладывал. Савада невозмутимо смотрит на свою сумку, только что скинутую около письменного темного стола, на раздвинутые шторы кофейного цвета паутиной закрывающие открытое настежь окно, а позже глаза останавливаются на компании перед ней. — Что ты забыл в моей комнате? — спрашивает, смерив Тсунаеши пронзительным взглядом. — Я... Юки...что ты тут... — Спокойно отдыхала, пока вы не разорались. — Я потерял тетрадь, — вздрогнул тот, — и не могу ее нигде найти. — Поэтому решил, что она на своих двоих пришла ко мне в гости на чай с плюшками? — вопрос зависает в воздухе, как мыльный разноцветный пузырь. — Джудайме старше тебя, — рычит Хаято, — прояви уважение. — Что, хлопушку с куревом вместо мозгов задевает мое поведение? — непростительная тишина создает паузу после этого вопроса, но Юки быстро исправляет ситуацию. — Почему бы тебе не воспользоваться своим же советом? Особенно, когда роешься в моих вещах, — взгляд становится ледяным, и это замечает Такеши, ощутимо напрягаясь. — Мы...мы...уже уходим, — хватает за полы школьного пиджака своего друга Тсунаеши. — Поищем в другом месте. — Джудайме, — за дверью слышны недовольные речи Гокудеры, — не оправдывайтесь перед этой сволочью. Последним выходит из комнаты Ямамото, но застревает в дверях, будто вспомнив нечто важное. — Прости, Савада–сан, не стоило нам заходить без разрешения. Назвать сестру друга по–имени у него не поворачивался язык. Несмотря на то, что девушка была младше, к ней даже некоторые сэмпаи обращались «сан». И дело не в хорошей успеваемости. Ее взгляд был колючим и прохладным. Любой, кто сталкивался с ней — будь то забияка в попытке уколоть за нетипичную внешность для японских школьников или персона, что решила втянуть других и перекинуть на нее травлю, получали сдачу в двойном размере. Уверен, скажи кто–то ей прямо в лицо свои претензии, и слова эти в глотку будут тому забиты. Савада Юки не смягчала удар. И не прощала подобного отношения к себе. В ее венах кровь будто не течет, а стынет. Взгляд в моменты плохого настроения — хуже зимы. Подмога не придет и не надейся. Поэтому Такеши Ямамото не испытывает судьбу, в ответ на кивок прикрывает за собой дверь, снова цепляет на лицо безмятежную улыбку, завидев Тсунаеши. Дружной гурьбой они вываливаются наружу, препираясь и хохоча. Гокудера замолкает сразу, как видит Юки, которая закрывает калитку и проходит мимо них. Долго еще пялиться будешь? Давай, скажи что–нибудь мерзкое. — И вы еще родственники с Джудайме? Какая отвратительная шутка судьбы, — наконец он не выдерживает. — Гокудера, не будь букой. — Отвали. Я же правду сказал, разве нет? — Я ожидала худшего, — бросает через плечо. — Уверен, что не хочешь разрыдаться прямо здесь, а потом броситься на землю с причитаниями, чтобы весь город об этом знал? — И не собираюсь, — рявкает тот. — Джудайме во всем лучше тебя. Поверить не могу, что ты его младшая сестра. — Гокудера–кун, это слишком... — Правда что ли? Тогда брось притворяться и признай: ты в восторге, что я с тобой тут говорю. Гокудера с силой сжал кулаки, увидев гадкую ухмылку. Терпение было на исходе. — В таком восторге, что готов сплясать прямо тут, — добивает та. Слышит возмущенные крики и взрывы, а неуправляемого подростка тащат в другую сторону от нее, прикладывая все усилия. У Савады Юки всегда найдутся слова в ответ. А еще есть удивительная способность — привлекать ненужное внимание к своей персоне. Она совершенно не вписывалась в компанию Савады Тсунаеши. Да и не нужно было. Уже после занятий в школе на одной из улиц слышит щелчок предохранителя. Резко разворачивается, но не успевает уйти из зоны поражения, оступившись на неровной дороге. Подвела реакция. Еще крохотная готовность идти хоть на какие–то компромиссы и уступки основательно пошатнулась под прицелом пистолета и черными глазами мелкого киллера с торжествующей улыбкой. Она просыпается у себя в комнате с тупой болью, что буквально раскраивает голову пополам. Левая нога едва двигается — еле получается согнуть в колене. Опять подвернула. Приходится вцепиться в нее пальцами в попытке то ли содрать, то ли растворить одним касанием пульсирующую боль, и заодно выпустить внутреннюю злость. С досадой сжимает одеяло до побелевших костяшек пальцев. Больно и трудно дышать. А еще Юки чувствовала себя беспомощной. Понимает, насколько сильно сглупила. Потеряла бдительность, не увидела Реборна напротив себя. Считанные секунды могли бы все решить, но не получилось. И следующее, что почувствовала — сильный толчок пламени в грудь и неприятный запах гари, обжигающий дыхательные пути. Хотелось кричать. Выть от того, что бессильна. Слишком расслабилась. А теперь совершенно не знает, как обойти возникшее препятствие. Ей задают дурацкие вопросы. «Ты помнишь, почему потеряла сознание?», «Видимо, твое пламя еще слишком слабое и не пробудилось, как было с никчемным Тсуной. Поэтому пуля Посмертной воли не возымела эффекта. Ты почувствовала в себе изменения?», «Почему не увернулась?» Почему они не хотят понять, что Юки не хочет об этом говорить? А их вопросы вызывают лишь усталость. Юки не помнит. Юки не знает. Просто оставьте ее в покое. — Ты скинул меня домой и не оставил в переулке, потому что Тсунаеши решил взять двойную нагрузку на тренировках? — где–то раздался крик вышеупомянутого, что ничего он там не решал. — Это отмазка такая? — Еще слово, и я прострелю тебе колено. — Не прострелишь. Реборн какое–то время наблюдает за ней, но, убедившись, что школьница не собирается устраивать апокалипсис, вновь переключается на тренировки старшего Савады. Чтоб он провалился со своим экспериментом. В груди адски болело. И еще это вечное негодование, способствующее хаосу в голове, где ничего не разобрать. Спать было нельзя, потому что стоило только закрыть глаза, так сразу возникали воспоминания о прошлом. Юки помнила постороннее вмешательство, чтобы повлиять на ее пламя. Чувствовала, как огонь старался найти выход и не находил из–за блока, поэтому метался и причинял вред своему носителю. А когда дошел до пика — взбесился. В тот момент шарахнуло по стенам сознания такой волной, что Савада на одной силе воли удержала рвущиеся наружу крики. Помнила белый потолок, запах удушливого одеколона, журнальный зеркальный столик в гостиной и представительную фигуру за ним. До нелепости бесшумную и неторопливую. Помнила добродушную улыбку, приправленную ядом мнимой заботы на острие лезвия; внимательный взгляд цвета янтаря; голос с легким акцентом, но неизменно будничный и ровный, что заползает в черепную коробку и олицетворяет покой. И не имеет значения, что голосом молвит Савада Тимотео. Первая мысль — это самая верная мысль. Поэтому Юки не испытывает липкого, скользкого сомнения, которое могло бы растекаться внутри. Прокручивает и озвучивает у себя в голове: «отцепись». В этот раз ситуация была ничем не лучше. Пули Посмертной воли напитаны пламенем Солнца. Неудивительно, что ее собственное от постороннего вторжения на свою территорию зарычало и агрессивно восприняло чужое присутствие. Может, Тсунаеши, в какой–то мере, доверял своему репетитору через «не могу», «не хочу», «не буду» и его пламя не кидалось на каждого встречного. Но Юки доверяла лишь самой себе. И пламя отображало ее сущность. Иногда она придумывает игру. Выбирает слово апатия — значит сегодня ей все равно. Агрессия — уходит выпускать пар в самые неблагополучные районы города, в процессе небрежно размазывая кровь на своем лице. Мол: «попробуй ударить — это же так легко и просто». Юки не любит коллективные мероприятия в школе. Не любит свой дом. Не любит визги друзей старшего Савады. Не любит нарушение личного пространства. Не любит шумных одноклассников. Не любит зеленый чай и любые праздники. Тысячи вкусностей на столе — в пекло. Ее жизнь, сложенная из цветных различных кусков происшествий, и раньше казалась не мирной, а сейчас будто кто–то нарочно пролил кислоту на изображения, потрепав как следует перед этим пленку. Вызывая в памяти череду обезображенных воспоминаний, пытается понять, когда все пошло не так. От этого, на самом деле, никуда не деться и не к кому пойти. Скрипящее в голове от матери «Юки–чан, ты же девочка» режет уши. «Ты должна быть женственной и носить миленькие платья». Юки же обходит соперников около баскетбольного кольца, забрасывает трехочковый, слыша радостные крики болельщиков, и не стесняется вытирать пот концом футболки, оголяя живот. Капитан поджимает губы и неодобрительно качает головой. «Юки–чан», — скользкое и слащавое от отца, — «девочки должны заплетать волосы и украшать комнату мягкими игрушками», — псевдозаботливое, — «а не играть в грубый баскетбол». На большой перемене Юки «воспитывает» прогульщицу из баскетбольной команды. Та отказывается стучать на девушку за то, что ей наговорили. А через несколько дней, как оклемалась после беседы, подходит к ней и невнятно бурчит под нос: «извини, что пришлось выполнять работу нашего капитана». Савада безразлично смотрит в ответ, а их школа занимает на турнире первое место. Она медленно бороздит просторы Намимори, двигается медленно, чуть шатаясь и прислушиваясь. Что ожидает увидеть? Копов? Напуганного и дерганного Тсунаеши? Или до посинения осточертевший силуэт Реборна, который своими выходками портит ей жизнь? А затем фыркает и ускоряется. Таскаться на крыши высоких зданий, сбивая замок на закрытую территорию — привычка не самая хорошая, но места лучше и безопаснее от посторонних и тех, кто вечно лезет не в свое дело, за несколько лет так и не находит. Савада Юки — язвительная фурия. Об этом кричат все зеркала в квартире. Глаза тех, кто собирается в небольшой квартире. Безнадежно испорченная, грубая и надменная. «Убирайся», — шипит ее пламя на частицы Солнца. Ему потребовалось время для того, чтобы свести урон к минимуму. — Убирайся — повторяет Юки, и дурнота подступает к горлу. Она изрыгает ее, сплевывает вместе с кровью. Зубы чуть ли не скрипят от напряжения, пальцы подрагивают. Отчаянно хочется забыться спокойным сном, да вот только такой милости не светит — снятся плохие сны. Делает рваные вздохи, надеется задушить подступающую истерику. Так больно. Снаружи, внутри, везде. И эту боль не отмыть. Не отскрести. Только выдрать вместе с кожей, а заодно и царапины, синяки, кровоподтеки, шрамы. К горлу снова крадется предательский комок, но лишь сильнее сжимаются губы. Только рыдать тут еще не хватало. Юки не может полностью утихомирить свою внутреннюю тьму, но худо-бедно держит в стабильном состоянии. И давно перестала верить во что–то хорошее. Облегченно вздохнув, больше не чувствует чужеродное пламя, а собственное удовлетворенно замолкает. Ее эмоционально вымотало. И потому сейчас сидит на крыше какой-то высотки около выхода, закатав рукава ветровки. Желудок жалобно заурчал, и Савада достала из кармана маленькую коробку сока, чтобы заглушить ненадолго свой голод. Приятный апельсиновый вкус оставлял на языке покалывающую прохладу. Он не такой мерзкий, как теплое клубничное молоко в автоматах, которое хлещут некоторые ученики и стараются других к этому пойлу приобщить. Прикусывает трубочку и оставляет без внимания пряди волос, что лезли в глаза от ветра. Хлопает железная дверь, и ленивый взгляд падает на того, кто оказался тут этой ночью. Видны только черные короткие волосы и спина, облаченная в черную футболку. Незнакомый парень ступает мягко и бесшумно, на джинсах слышится лязг цепочки. Но взор цепляется за кровь, каплями следующую за ним. И даже в темноте можно различить бурые пятна на одежде. То, что его шатает — еще одно подтверждение в копилку вероятностей — пацан нашел приключения на задницу. Он присутствие Савады не замечает или игнорирует, начинает что–то неразборчиво шипеть, переходит резко на нормальный тон, заставляет поморщиться. — Сдохни. Сдохни–сдохни–сдохни. Убью. Убью. Юки делает глоток сока. Да хоть всех перестреляй, только орать перестань. Не хочется искать новое место. А то охране покажется, что тут кого–то насилуют или учиняют жестокую расправу. Он делает порывистый шаг вперед, волосы взъерошены его же пальцами — тонкими и длинными. Какое–то время было тихо, а Юки не собиралась подавать голос и уведомлять, что тут как бы пытается отдохнуть, прикрыв глаза. Шум впереди заставил ее посмотреть в направлении шороха и пару раз моргнуть, чтобы убедиться — не показалось. Просто замечательно. Не нашлось другого места? Никогда не понимала людей, которых что–то сподвигло бросаться с крыши зданий в стремлении расстаться с прошлым и со своей жизнью. В ее понимании то, что тебя больше не касается, можно далеко послать без зрелищных мероприятий. Люди часто обвиняли ее в холодности и бессердечности, на что она молча включала плеер на полную громкость. Мнение бумажных людей не волновало. Когда незнакомец заносит ногу в пропасть — ей плевать. Когда он наклоняется вперед — ей все равно. Это не ее проблемы, ведь так? Юки не помнит, как слетела со своего места. Не помнит, как оказалась около края крыши. Тело двигалось само. Зато отчетливо помнит, как без всяких мыслей прыгнула за парнем вниз, не успев схватить того на какие–то жалкие секунды еще на твердой поверхности. Мысли приобретали свою четкость. Самая первая взорвалась большими буквами, а на них как будто опрокинули яркую краску. Громыхнула в голове, перечеркивая все остальные — «он будет в порядке, а затем я его грохну сама». Не было страха. Паники подавно. Одно сплошное раздражение. Давай же. Давай. В полете умудряется схватить парня за футболку, сжимая в объятиях и разворачиваясь с ним в воздухе. Штырь на стене полоснул по руке острым краем, заставляя мысленно скривиться. Чувствует, как кровь быстро пропитывает одежду. Они стремительно падали вниз. Черт тебя подери. Волосы взлетели вверх, а ее ноша решила именно сейчас потерять сознание. Савада впивается пальцами сильнее в чужие плечи и напряженно щурится. Ну же. Пламя откликнулось звериным рыком, а радужки глаз засветились еще ярче.