Между усмешкой и яростью

Падение выходит жестким. Смягчился полет, но не само приземление, поэтому Юки резко валится на землю, приложившись спиной и пытаясь вздохнуть сквозь режущую боль. Не могла предположить, что все обернется так — случилось то, что и в планах не было, и от этого не получилось бы просто отмахнуться. Насколько глупо лежать на траве, смотреть на неудавшегося суицидника в нескольких метрах от нее самой. Но берет себя в руки и старается сфокусироваться на происходящем вокруг. Получается с попытки четвертой. Тянет незнакомого человека на себя, с наслаждением встряхивает, слыша стон боли, и с ядовитой ухмылкой представляет сколько ему придется восстанавливаться после подобного неудачного представления. Взбодрившись, находит в себе силы подняться и прихватить ношу за шкирку. Не самое лучшее настроение придавало сил, и усталости практически не ощущала. Юки не снимает темные солнцезащитные очки даже в ночное время суток, тащит пацана за шиворот, волоча по земле за собой. Не смотрит на кровь, что стекает с ран и пачкает одежду. — Ты великолепна в своем садизме, — нараспев театрально тянут, и Юки еле ощутимо дергается, крепче сжимая ворот футболки так, что скоро затрещит по швам. — Уверен, твои удары такие же точные, как и слова. — Хочешь проверить — только скажи, — шипит раздраженный голос, и собеседник готов отложить все свои планы только ради этого. — О, если понадоблюсь, то я буду около паба, где собираются отморозки с бандитской наружностью. Только позови. — Нет нужды. Я сама тебя к ним втолкну. А после этого нахальный тип окончательно отрубается. Юки затаскивает его в больницу. Рассматривает белоснежные стены и испытывает двоякие ощущения: с одной стороны — на них не больно смотреть, с другой — хочется разнести к чертовой матери. Ей опостылел этот цвет — он давит, и стены тоже. Парня размещают в свободной палате. Медсестра за стойкой брезгливо поджимает губы, завидев разводы крови на полу, до этого сверкающего своей белизной. Кидает что–то едкое и недовольное, но отклика не получает, а от того бесится еще сильнее. Савада не дожидается результатов обследования. Развернувшись, покидает здание, которое хранило не лучшие воспоминания. Не желала видеть знакомый коридор и тошнотворную палату. Там тоже повсюду белый цвет, а стена около кровати чуть ниже изголовья исписана ее рукой. И повсюду лишь одна фраза: «надоело». Свой поступок на крыше так и не может себе объяснить. Растворяется в чувствах и эмоциях, и пока их не может трактовать правильно. Даже кажется на несколько мгновений, что все происходящее ненастоящее. Было странно: ощущение того, что полезла в самое пекло, поставив безопасность незнакомого человека выше своей собственной. Когда Савада натыкается на незнакомца в отключке после спасения — лучшим вариантом развития событий видела тот, где разворачивается и уходит, больше не пересекаясь с ним. Но Юки всегда была отчаянной, поэтому остается. Ее передергивает. На правой руке, чуть выше предплечья красовалась неглубокая, но достаточно широкая рана. Уже в комнате смогла обработать ее, потратив достаточно антисептиков, как и бинтов. Оставалось только ждать и надеяться, что не станет хуже, а рана затянется без осложнений. Когда девушка только сняла верхнюю одежду, чтобы оценить урон, то сдержалась смачно выругаться, ограничилась глубоким вздохом. Смотрит на себя в зеркало, смывает чужую кровь с ладоней, убирает разводы грязи и пыли, возвращает свой прежний облик. Что у Юки на душе, как и в голове, для кого-то за гранью понимания — наверняка там хранится что–то из разряда тех вещей, которые не расскажешь людям. Вдруг наклонности спятившего убийцы? Или она приносит кровавые жертвы, танцует около огромного костра? Если там что–то было, то никто не спрашивал — от греха подальше. И вот, когда тяжелая ночь позади, появилась очередная проблема. — Где ты была? — раздается голос за спиной, и Юки медленно разворачивается. Караулил что ли? — На кухне, — отвечает, не сводя глаз с Реборна. Из всех людей, находящихся в доме, он был самым назойливым. Тсунаеши беспрекословно выполнял его приказы, для вида немного поворчав, Гокудера тушевался под его взором. Аркобалено тыкал носом в промашки, осуждал, выговаривал, окидывал самодовольным взглядом и указывал на любую ошибку. Хуже мамаши. Итальянец хочет разглядеть на ее лице нервозность, страх, хоть что-то, но не удается увидеть фактически ничего кроме темной глубины глаз. — Не знал, что кухня находится где–то на улицах Намимори, — от резкого тона Савада сжимает губы. — Если ты думаешь, что я не знаю о твоих ночных вылазках, то глубоко заблуждаешься. Больше всего я не люблю, когда из меня пытаются сделать дурака. — Тебе заняться нечем, кроме, как докучать мне? — Можешь не надеяться на то, что останешься за бортом. Возможно, если твои слезы и мольбы будут убедительными, я сжалюсь и дам сносные рекомендации. — Страшно–страшно. Уже нажаловался на меня? Реборн делает несколько неспешных шагов и и хватает за больную руку, сжав до такой степени, что Юки зашипела сквозь стиснутые зубы. — То, что я не могу пристрелить тебя прямо сейчас не значит, что не найдутся другие способы заткнуть тебе рот, — Реборн видел, как она скривилась, наслаждался этим. — Что такое? Тебе больно? Боишься, что сломаю руку и запачкаю тут все кровью? — издевательским тоном произнес он. — Какая жалость. Похоже, кому–то стало скучно крошить кости в одиночестве, раз я удостоилась подобного внимания, — роняет, подавляя желание сбросить чужую ладонь, ударить по ней. Плечи заметно напрягаются. Аркобалено вдруг замолкает, а спустя несколько секунд выпускает из своей цепкой хватки. Юки небрежно встряхивает пару раз рукой, уловив чужой хмык. Смотрит так, будто она — пятно на его личной репутации. Словно ему подкинули ворох неприятностей в ее лице, где тот должен самолично их разгребать и раскладывать по стопкам. Как интересно. Что дальше? Дружно начнете играть в «давай ненавидеть Саваду Юки?» Останетесь хорошими, выставляя ее выродком? — Никчемный Тсуна не любит говорить о тебе, — вдруг изрекает Реборн. Эта фраза прокручивается зажеванной пластинкой по кругу. Как гвоздем в мозг. Юки стискивает руки в кулаки до белых полумесяцев в карманах ветровки — вдруг поможет вырубить шарманку. Натыкается на пристальный взгляд в удушливом помещении с неярким светом в прихожей. Он смотрит на нее осуждающе? Насмешливо? Какого хрена так пялится? Юки понятия не имеет, что там видят его «ученики», которые отправляются за свое самовольство в позорный угол перевоспитания, где мальчики и девочки вели себя плохо. Он складывает руки на груди и только смотрит. Смотрит. Смотрит. А у Савады позвонки выкручивает, будто собираются выдрать с корнем. Реборн в зрачки вгрызается, впивается, забивая болт на предупреждение «не лезь сюда». — Разочаровывает, да? Хоть раз не сработали на нем твои пугалки, раз он с темы съезжает. — Тебя происходящее касается не меньше. Что собираешься делать, странная Юки? Савада внутренне щерится по–звериному: ей по барабану, у него есть детский сад на коротком поводке, пускай сам с ними и возится. Она упрямая. Стоит на своем, обрастая коркой льда и загоняя все страхи крепко–накрепко под увесистый замок. — Тебе ли не насрать? Я не Тсунаеши. Реборн открывает рот, чтобы что–то сказать, но в квартиру вплывает довольная Нана с покупками из магазина вместе с подопечным репетитора и его друзьями. Учитель Тсунаеши внимательно следит за проблемной девчонкой, когда та забирает тяжелые пакеты из рук матери и уносит в холодильник. В доме снова царит беспорядок и хаос. От книг на ужин приходится отказаться — мать готовит лазанью, а вокруг шумят беспокойные подростки. Замечает взгляды, что бросают на нее и нового жильца — Ламбо Бовино. От ребенка всегда несло сладостями, важностью и той самой напыщенностью напополам с пронзительными криками и ревом, от которых спустя несколько часов после знакомства начинает тошнить. Оставалось лишь исподлобья наблюдать за его «пакостями» и громким смехом, когда кто–то попадался в его ловушки, зарабатывая синяки и ушибы. Взоры задерживаются на столовых приборах в ее руках. Хмурят брови и и заостряют внимание на отстраненный вид. Все их переглядки кричат — сплошная головная боль, и Юки уверена — у себя в голове клеймят ее бранными словами, пока Нана выносит блюда на общий стол. Тарелка с горячим супом перевернулась и содержимое окатило Саваду, расплескав содержимое на колени. Ламбо засмеялся от своей «гениальной» шутки, когда девушка вскочила на ноги, выдернув из–под руки Сасагавы полотенце, который в свою очередь разбил кувшин с соком, неосторожно задев локтем. На кухне началась неразбериха. Юки же смахивала остатки овощей со своей одежды и пыталась уменьшить ущерб, но пятна отчетливо проступили на ткани, а кожа до сих пор горела. Смотрела на веселящегося Ламбо и пыталась придумать разумные оправдания его поведению, но чувствовала, как внутри творилось что–то неладное. Голубые глаза продолжали сверлить ребенка. Тот вдруг побледнел и перестал находить произошедшее смешным, а лицо исказила настоящая гримаса испуга. Уголок губ вопреки всей этой неприятности пополз вверх, явив холодное недружелюбие. И Бовино прорывает на поток слез и новые крики. — Эй, это экстремально не круто, Савада! — раздается звонкий голос Рехея Сасагавы. — Он же еще ребенок. Не нужно быть такой сердитой. — Пф, что и следовало ожидать, — с очевидной издевкой процеживает Гокудера, толкая со злостью в бок хохотавшего Ямамото. — Юки, ты его напугала, — причитал Тсунаеши, стараясь задобрить плаксу горстью разноцветных конфет. — Не волнуйся, Ламбо, это вышло случайно. Если Юки извинится за свое поведение, то ты ведь простишь ее? Теленок кивнул и неуверенно посмотрел на девушку, на которой скрестились остальные взгляды присутствующих. Она все еще слышит редкие всхлипы и сжимает в руке полотенце практически до суставного хруста. Ей плевать, что люди так реагируют на ее мимику; плевать, что они сейчас тут думают; плевать, что в их глазах она опускается ниже некуда; плевать, что зачинщик беспредела чувствует себя не в своей тарелке. Заслужил. Саваде проще, когда находится вне собственного дома: безлюдные улицы щадят куда больше, чем домашние разговоры — будто по битому стеклу прошлась. Целиком и полностью проблема в том, что ее окружают люди, которые каждый день меряются своими членами, таскают в дом незнакомых и подозрительных личностей, беспрестанно устраивая скандалы. И думают, что имеют право указывать ей, что делать и как себя вести. «Не твое дело, Юки. Не мешай, Юки. Почему ты так смотришь, Юки?» Пошли вы все к чертовой матери, сами разбирайтесь во всем этом дерьме, раз вы такие умные. Вы ведь везде найдете чужую вину, так? В их глазах плещется тревожность, приправленная недоумением. Юки отступает на пару шагов спиной, с остервенением проводит пятерней по волосам в попытке зачесать растрепанные волосы. Бесполезное движение, но оно отвлекает на пару секунд, позволяет взять себя в руки. — Уберете здесь беспорядок, который натворили — вот мои извинения, — информирует их и покидает шумную кухню. Она идет в свою комнату быстрым шагом, попутно расстегивая пуговицы на испорченной (когда–то белоснежной) рубашке, кривится на семейную фотографию в рамке на одной из стен в коридоре, оставляя позади столь буйную компанию, а с ними и выкрикивающих в ее сторону «наставления». Встали на защиту Ламбо, хотя до этого только и делали, что старались всячески избегать и не пересекаться с ним. До последнего надеялись — Юки признается в своей грубости и жестокости, извинится за совершенную ошибку, но та лишь снисходительно слушает претензии. Круглосуточные недовольства уже встали поперек горла, а в собственной комнате хоть становится немного тише. Она не чувствовала себя никогда в безопасности, но благодаря внутреннему стержню, не показывала на людях свое волнение. Никто и никогда не добирался до ее души слишком близко. Схватившись за веревочные перила, наивные глупцы встречались глазами с ледяной бездной и падали вниз в пропасть. Она держится отстраненно от всех не для того, чтобы доказать что-то. Ее не преследует жажда получить большую власть, не заботит быть объектом восхищения или отвращения. Давать поводы для очередных сплетней? Зачем? Люди и так прекрасно с этим справляются без ее участия. Юки живет для себя. Устраивает ночной просмотр фильмов у себя, завернувшись в одеяло. Не для подтверждения ночного образа жизни. Не для Тсунаеши, который начинает долбить в стенку и вопить, когда слышит раздирающие крики из телевизора. К слову, кто орет сильнее — тот еще вопрос, и его решает Реборн, судя по наступившей тишине. Она делает это для того, чтобы расслабиться и отдохнуть. Занимается школьными проектами и заданиями в уютном кафе для себя. Не для очередной демонстрации, что в доме ей нет места, и уж точно не для привлечения внимания, а для того, чтобы чувствовать себя спокойной. Неброские украшения. Темные джинсы, футболки и немного большие для ее размера ветровки. Кольцо на пальце. Холодная голова и ленивое спокойствие. Если друзья Тсунаеши бегут за ним, с трудом сдерживая обильное слюноотделение, то Юки идет чуть позади, то и дело обгоняя. Фраза «Эй, я знаю, что ты сделала недавно ночью» априори не могла быть отнесена к скучным или банальным, и кажется — кое–кто нарывается на грубость в свой адрес. Юки Савада «благополучно» встречает знакомого высокого обмудка. Смотрит с недовольством, а он — с любопытством, интересом таким искренним, что почти осязаемо в воздухе. Знакомиться Савада не собирается, хватило приключений на крыше. Не нуждается в компании. Даже не нуждается в соседстве с ним, но разве в этом убедишь визитера, который странно улыбается? Савада всячески его игнорирует. Сталкивается с ним в парке, на пути домой, и с тяжелым вздохом проходит мимо. Тот рассматривает ее лицо слишком пристально, заставляя еще сильнее хмурить брови. С грохотом она ставит поднос с едой на пустой столик в школьном кафетерии, от чего несколько школьников за соседними невольно вздрагивают. Сумка летит на соседний стул, но это не помогает отвадить недалекого преследователя — приземляется за стол напротив нее. У него волосы цвета воронова крыла. Не трогай, увязнешь в полной черноте. Гремит железными заклепками на кожаном ремешке вокруг запястья, когда резко опускает руки на металлическую поверхность стола. Заноза в заднице. Бельмо на глазу. Сплошная ходячая проблема Савады Юки. Надоеда следует за ней по пятам. Мешает думать. Мешает вести привычную жизнь. Мешает своим присутствием. — Так и будешь за мной таскаться? — спрашивает сквозь зубы Юки и смотрит на оппонента в упор, видя, как тот с увлечением что-то ест. — Тут такое мясо сочное. Просто чума, — прилетает добродушный ответ. — Проваливай отсюда, — на этот раз выходит беззлобно. Устало. Почти потерянно. — Знаешь, что я сделаю, Юки-чан? Даже думать не хочется, откуда имя узнал. — Вместо еще одного прыжка с крыши подавишься школьным обедом? — Я сотворю для тебя чудо. Вдохну незабываемый аромат надежды. — Засосешь меня что ли? — невольно вырывается саркастичное из уст. — О, как прямолинейно. Но, если ты хочешь, то я конечно же за, — парень потянулся вперед, показательно вытягивая губы трубочкой. Небольшая кучка школьников в столовой вовсю таращилась на это с приоткрытыми ртами. Юки замечает этот маневр,чувствуя на своей ладони странное тепло. — Убери руку, — вилка опасно поблескивает на солнце. — Иначе что? — ей заглядывают в глаза, положив голову на руки. — Иначе следующим твоим домом станет больница. — Обожаю твой агрессивный флирт, Юки–чан, — беззвучно смеются на этот выпад. Его стало слишком много. Он был настолько везде, что ни вдохнуть, ни выдохнуть без тихих, но емких «отвяжись» и «катись отсюда». Даже не смотрит на того, кто заходит в ее класс неспешным шагом, уткнувшись в учебник и делая пометки карандашом. Опять. Снова. Пацан подставляет к парте свободный стул и небрежно закидывает локти на спинку. «Будто на коня взгромоздился, — проносится в голове, хоть и не смотрит на непрошеного гостя, — «принц хренов». Половина одноклассников не перестают обсуждать их шепотом и кидать косые взгляды, стоило только объявиться постороннему. К их несчастью, такие штуки с ним не прокатывали. Ему ровным счетом было до лампочки на чужие возмущения, на уклад их жизни. Он нарушал личное пространство Юки непринужденно и легко без каких-либо угрызений совести. — Смотри, — встает и крутится вокруг себя пару раз, — я как новенький, никаких ссадин и синяков нет. — А про свой заплывший глаз пару дней назад забыл? — фыркает Юки. — Помнится, этого у тебя не было, когда ты радостно кувыркнулся с крыши. На лицо набежала тень, но он быстро справился с этим и хмыкнул: — Что я слышу? Беспокоишься обо мне? — Продолжай тешить себя этой мыслью. Похоже, тебя устраивает свое лицо, похожее на свиную отбивную. С каждым днем взгляды становятся более раздражающими. Куда бы она ни пошла, чувствует пристальное внимание. Это надоедает, вызывает недовольство. Рука на плече заставляет вздрогнуть. Резко развернувшись, Савада бьет по ладони и натыкается на знакомое лицо. — Чего тебе? — огрызается и смотрит так раздраженно, как никогда прежде. — Ай–яй, злюка, Юки–чан. В чем дело? Ты сегодня взвинченная, — он баюкает раненую руку. — Расслабься, я тебя не съем. Если хотел так сгладить ситуацию, то эффект получился обратным. Савада смотрит холодно, поворачивается спиной и бросает через плечо: — Скажи это тому, что находится в твоей ветхой черепушке. Юки не видит, как после этих слов тот жутко ухмыляется. Язык проходит по покрасневшему месту на руке, а глаз, не скрытый челкой, наблюдает за девушкой, пока та не теряется за очередным поворотом многочисленных школьных коридоров.