Между усмешкой и яростью

Слушать бред с утра меньше всего хочется. Рука тянется к кружке, несмотря на стойкую нелюбовь к приторному и чересчур сладкому соку. Все вокруг — осколки детского крутящегося калейдоскопа. Юки делает глоток и хочет быть совсем не здесь. Напряжение повисает всякий раз, стоит появиться Такахаси. И невооруженным взглядом видно, как Тсуна хочет избежать любого разговора с ним, спрятаться под одеялом, закрыть ладонями уши и не знать ничего, что тот может сказать. И это ставит в ступор. Что такого могло произойти за один день, чтобы вызвать подобную реакцию? Неясные размытые образы в кошмарах сбивают с толку, синяки под глазами намекают на то, что она мало спит. Сны приобрели еще более тяжелые и резкие очертания, с каждым разом начиная давить и нагромождать отвратительные вещи. Кажется, дай им волю, и те на подкорках сознания запишутся без всякой отмены, не выведешь хлоркой. Натуральные, реалистичные и многочасовые. Выбивают, выколачивают, выламывают ребра до хруста, по которым когтями словно по аккордам неведомый проводит. Уверена — с ума не сходит, а потому приходится бороться даже по ночам — кошмары не спрашивают разрешения, когда приходить. Собственное пламя подозрительно молчит, лишь изредка вспыхивая недовольством. Ее Хранитель как ни в чем не бывало раздает улыбки и даже не меняется в лице, когда Савада задерживает на нем взгляд, подозрительно прищурившись. После ночи, полной очередными кошмарами, Реборн взял за привычку пристально смотреть на нее и Такахаси. Взгляд хищно и цепко впивался в их профиль, следя за передвижениями. Если попытаться откинуть эмоциональную подоплеку, выражающуюся в шутовской манере речи Такахаси, и отстраненности Юки...Если не думать о том, что ее сердце давно пропитано пеплом и железом...Можно подумать, что она просто внимательно прислушивается к разговорам за общим столом, но в ней слишком много равнодушия по отношению к судьбам собравшихся и слишком много неприязни из–за неугодного выбора, что поставил в неудобное положение. — Он мне не нравится! Я не соглашался на то, чтобы в наш дом ходили ненормальные типы! Юки умеет принимать удары и у нее хватает сил, чтобы сохранить лицо. Отбрасывая волосы с лица, слушает новые и новые обвинения в адрес своего Хранителя. Пожалуй, «заносчивая» натура иногда позволяет себе молчать на выпады по той причине, что знает — он начнет распаляться еще сильнее, ожидая ответа. — А Юки совсем не изменилась, такая же, как и раньше, — кажется, Тсунаеши потерял надежду на то, что ему начнут возражать и демонстративно уткнулся в свою тарелку, ложкой размазывая овсянку по краям. Фраза, которую он в тот момент произнес, заставляет скривиться. Необдуманно брошенное «раньше» скрывало за собой гораздо большее, чем могло казаться. Она никогда не успевала договорить ему что–то в детстве, он кидал косые взгляды и убегал. Рядом с ней вел себя скованно, смотрел как на незнакомку, заботу приравнивал к навязчивости и прятался за матерью, на что та умиленно улыбалась. Школа распределяет все по своим местам. Некогда двое родственников становятся идеальными незнакомцами. Тсунаеши — скромный и немного неуклюжий мальчик старается завести друзей и ярко улыбается, Юки — интроверт, проводящая свободное время за стопкой книг. Увлечение к учебной деятельности переросло в нечто серьезное и нашлось достаточно хорошей литературы, которая помогла познавать окружающий мир и забыть про все плохое. Ей было всего одиннадцать, когда Юки поняла, что больше не испытывает никакого удовольствия от общения со старшим братом. Что начинает увеличивать между ними дистанцию в ответ. У нее стоит галочка на пункте — не вестись на чужие провокации, сильнее сжимать зубы и не срываться. Прятать в самых дальних уголках подсознания уродливые рубцы, кровоточащие время от времени. Поломанная маленькая девочка с загримированной душой. Она угловато хмыкает, стягивая по привычке фирменный красный бант школы Намимори, закатывает отглаженные рукава блузки повыше и так театрально-укоризненно качает головой «опять из твоего рта глупость вылетает» — Тсунаеши в своем же возмущении чуть не захлебывается. Юки уходит, стоит только разобраться с повседневными делами — и никогда об этом не жалеет. Ей не было дела, когда Аркобалено заставил подопечного вести себя по–идиотски. Какая разница? Но перед лицом до сих пор его слезы и обида в глазах, липкий страх и видео, которое гуляет по всей школе, делая из пацана предмет для еще больших насмешек. Тсунаеши снова в щекотливой ситуации, и это константа. Она выучила это с класса второго младшей школы. Уяснила навечно с полгода назад, но тот сидит в своей комнате — только руку протяни и дрожит почти ощутимо. У солнечного мальчика тоже есть человеческие страхи, но Юки матерью Терезой никогда не была. Ситуация разрешилась без постороннего вмешательства. Видео людям наскучило и не вызывало прежнего злорадства. Тсунаеши ходит на занятия, а потом резко осознает, что насмешки в его адрес по поводу недавних чудачеств прекратились, но делает неверные выводы, наслушавшись сплетников и собирая слухи. Выяснять отношения снова? Не в этот раз. В кабинете физики было душно: блузка липла к телу, а открытое настежь пластиковое окно в конце класса не спасало ситуацию никоим образом. Наоборот, складывалось ощущение — воздух стал тяжелее прежнего. Голос преподавателя растворялся в гуле, доносившемся с улицы, где у другого класса шел урок физкультуры, от чего сосредотачиваться на излагаемом материале многим ученикам становилось еще сложнее. На перемене она уверенно кивает, закрывая учебник и расковыривает криво сросшиеся осколки внутри, когда учитель оповещает, что ее хочет видеть руководство школы. Юки не завалила какой–то урок, не наплевала на дежурство, а сидела в кабинете директора и обходила острые углы, связанные с ее работой в кафе, о которой кто–то успел доложить. Мужчина сделал выговор, добродушно пожурил за такое явное рвение быть независимой, и что она в своей жизни еще успеет найти свое призвание. Лучшего ученика школы наказывать и отстранять никто не собирался, но уволиться с работы все же пришлось, и это оставляло в душе гадкий осадок. Она понимала всю нелепость этих «советов», но разрубить их никак не могла. Хотелось спокойно заниматься своими делами, а проявление агрессии во все стороны никак не разрешило бы ситуацию. Дома дверь открывается и с шумом впечатывается в стену. Тсуна вздрагивает, роняет ручку на стол, так и не доделав домашнее задание, и с опаской смотрит на вошедшую в его обитель девушку. Та отвечает раздражающе – отстраненным любопытством, как если бы над ней затеяли очередной и не по плану пошедший эксперимент. Потому что он на стадии начала уже был провальным. Потому что лично удостовериться в своих догадках — та еще дрянь без права на возврат и до одури выматывающая. Потому что надо было думать, прежде чем позволять кому-то воспользоваться ситуацией для личной выгоды. — Так это ты сделал? — на корню обрывает тишину и неловкость, привалившись к косяку. Тсунаеши встрепенулся и уставился с непониманием, осторожно спрашивая: — А что я сделал? — Это ты стуканул в школу по поводу моей подработки в кафе? Школьник хотел было возразить, но вдруг резко передумал. — Я всего лишь сказал правду! Ведь врать – это плохо! — твердое заявление звучит очередным упреком. Молчание расценил как вину и затараторил с еще большим жаром: — Миура–чан ходила за булочками в магазин на соседней улице и сказала, что видела тебя в кафе. Ты работала официанткой? Зачем, Юки? Это же стыдно! Тебе нравилось носить грязные тарелки и получать гроши? И ты ведь прекрасно знала, что подработки запрещены, но все равно ходила в такое сомнительное место! Стоит перед ней и смотрит так, будто бы не произносил подобных слов, а в глазах стояла упрямая решимость. У Миуры Хару в голове сплошной оптимизм и юношеского максимализма хватит на всех, кто ту окружает. Шумная и болтливая, выкрикивающая имя своего «кумира» на каждом шагу, данная особа преданно смотрит на Тсунаеши и жадно глотает каждое слово. Разумеется, она любила посплетничать, листала модные глянцевые журналы, восхищаясь платьями и обсуждая очередного счастливчика в премии «самый стильный парень Японии», непременно делала перерывы и восклицала: «С Тсуной–саном никто не сравнится!». — Похоже, слежка стала входить в обязанности твоих приятелей. Ну как, почувствовал себя лучше, узнав темную тайну? — Я их не просил! — Жаль, что меня это не волнует. Хотя, кому я тут вру? Мне не жаль. Юки подавляет в себе желание скривиться. Затеять бессмысленный спор, мимоходом пройтись по тем, чью ложь он наивно не замечает так, чтоб эта уверенность пошатнулась, и забыться–закопаться с головой собственным раздражением. Говорить с ним — пустая трата времени. На выходе из комнаты встречает взрывного итальянца, тот толкает в плечо, проходит мимо, шипит «неблагодарная». И внезапно с грохотом валится на пол лицом вниз, а Юки медленно убирает ногу, засунув руки в карманы. Баланс сохранен. Расходимся. К слову сказать, столько желчи в ней сейчас, что можно смело наполнить целый бак, куда поместится еще и брезгливость. Наверное, ее ум раскачался на шарнирах, пропитавшись сплошным негативом, раз в черепной коробке такие мысли то и дело выкатываются бильярдными шарами. А позже снова происходит «внеплановая» тренировка. Все внутренности после очередной заварушки с Реборном и остальными сводит от боли. Девушка смотрит в зеркало на себя и не узнает. Из–под носа сочится кровь, губа разбита, на подбородке наливается фиолетовый синяк. Зашибись. То, что нужно. Медленно раковина окрашивается алым, а ладонь снова и снова сжимается в кулак, несмотря на порезы вперемешку с грязью. Закусив щеку изнутри до металла на языке, хотелось высунуть его да еще пеплом присыпать для разнообразия. Слишком быстро во рту собирается кровь, приходится сплевывать остервенело и дергано, потому что устала. В плюс не идет и наблюдать ту же задолбанность в очах напротив, которые каждый раз показывают палитру разную, но выражение лица до смешного одинаковое. «Странная Юки, слышал, ты любишь ввязываться в потасовки. Как насчет проверить свои силы на более внушительных противниках?» Она понятия не имеет, когда ее жизнь превратилась в это. Зато прекрасно помнит, как застала Реборна в их доме с чашкой кофе в руке. С довольным видом ублюдок выглядел тут главным. Приходится жмуриться до цветных кругов перед глазами, прогоняя воспоминание, а тошнота моментально подкатывает к горлу. В края раковины руки впиваются до боли. Она бьет с остервенением снова и снова, что это пугает несколько человек из группы, собравшихся в небольшом помещении. Некоторые сгрудились вокруг, пока Юки с каким–то мафиози катаются по земле. Говнюк не ожидал такой прыти от щуплой девчонки, и это дало ей преимущество. Успевает выбить тому пару зубов прежде, чем их растаскивают в стороны и вмешивается вездесущий Тсуна со своим «прицепом», влетая в старую пристройку. Следом маячит Реборн — кто втолкнул ее в лапы к мафиози, запечатывая дверь, непонятно на что рассчитывающий. И это не первая драка из десятка последующих. Не первые ранения — их будет еще много. И не первые разборки, где прозвучит «ты сплошное расстройство, головная боль». — Опять от тебя проблемы, Юки, — укоризненно качает головой носитель янтарного пламени. Савада держит дистанцию со всеми: с учителями, с семьей, с окружением Тсунаеши, и им самим. Ссоры выматывающие и пустые. Он размахивает руками, истошно вопит, упирает руки в бока и пытается доказать, что она не права. Не права, когда занимается уроками вместо того, чтобы подружиться со всеми, не права, когда приходит с рассветом домой и делает вид, будто так и должно быть, не права, когда пропадает где–то, а потом ее обнаруживают среди преступников в ветхом домишке с синяками по всему телу, скрывая следы удушения от чужих пальцев. И как еще голос не сорвали. Реборн молчит. От этого тошнит вполне так по–настоящему и появляется горький привкус на языке. И с ним ничего не сделать — ни водой смыть, ни леденцом перебить. Отгородиться собственными мыслями совершенно не помогает, его голос слышно сквозь гул толпы в любом случае, даже если рядом почти в ухо орут друзья Тсунаеши. Горечь оказывается ничем иным, как разочарованием. Такахаси появляется через пару часов с внушительным пакетом, оттуда пахнет вкусной выпечкой и еще какой-то едой. Довольная улыбка меркнет, стоит только завидеть предмет постоянного внимания в плачевном состоянии. — Что случилось, Юки–чан? На тебя напала армия любителей бдсм? Наверняка не ожидал, что ему ответят серьезно. Что дадут разумное объяснение, а не плеснут в лицо его же газировкой, к которой не притронулся, а поставил вместе с покупками на столик в ее комнате. Но она отвечает. И услышанное совсем не нравится. — Меня заперли с какой–то мафиозной шайкой. — Что? — И остальные подумали, что это я так развлекаюсь. Такахаси мгновенно хмурится и подбирается, но она этого не видит, уставившись в окно. Не знает, о чем на самом деле он думает, но обо всем этом тяжело говорить. Они не такие уж друзья, чтобы рассказывать и обсуждать жизнь друг друга. В лучах солнечного света клубилась пыль, но легче было дышать даже в такой обстановке. Раскаленный воздух не царапал и не обжигал больше легкие. Воспоминания запачканы, каждое из них, даже напоминавшее отдаленно счастливое — ножом ударили. Ей было непривычно с кем–то разделять свою тишину. Нормально вдохнуть не позволяли привычки одиночества, подкрадывающиеся к горлу ужом–удавкой. Слишком давно не находилась в компании людей, чье присутствие не тяготило и не омрачало мысли. У Юки внутри нестабильный пожар из злости то взвивается вверх, то горит равномерно. У Юки списком тянутся сотни причин себя ненавидеть. Но почему–то поддержка Такахаси не отдается болью. Почему–то именно он врезается в душу шипами–когтями, напрочь убивая любой намек на принципы и мораль с завидным упорством. Расходится по венам инфекцией, смотрит-смотрит куда дальше за извечный щит равнодушия к происходящим событиям и сарказма. А пустота в груди за долгое время впервые затыкается. Ждет шутливых дразнилок в стиле «Юки–чан, ты же, конечно, была доминантом в вашей маленькой игре?», приправленных смешками, но, словно, чувствуя ее состояние, спрашивают: — Кто был инициатором? Голос внезапно становится очень низким, и это настораживает. — Нервный карлик, — коротко оповещает Юки и устраивается чуть выше на подушке. Удивляет сам факт того, что спрашивает об этом, интересуется деталями. Потому что другие не стали. В безуспешной попытке сглотнуть несуществующий ком и отвлечься, Юки тянется к пластырю на тыльной стороне ладони то ли снять, то ли впиться ногтями, но перед глазами опускается бумажный пакет с едой. Пару раз моргает, а после встречается с хитрой улыбкой, знакомой и такой привычной. — Тебе нужно поесть. Не нужно морить себя голодом, только если ты не хочешь, чтобы другие пугались того рева, что издает твой желудок. — Умник нашелся, — бурчит Юки и шуршит пакетом, слыша ехидный смешок, а потом понимает — в комнате кроме ее персоны больше никого нет. У Такахаси находится и фирменный лукавый взгляд, и любовь к кроваво–красным яблокам (щеголяет с ними чуть ли не каждый день), и феноменальный талант бесить всех. — Снова вы. Не думаешь, что тут может быть занято? — сквозь зубы оповещает Гокудера, стоит только завидеть Такахаси, спустившегося следом за Юки с лестницы и вальяжно устроившегося за общим столом. — Какие проблемы? Пересядут. — Твои действия идут вразрез с правилами дома, куда ты заваливаешься без спроса, — голос практически срывается на крик. — Это не правильно. — Это не дисциплинированное учреждение, мальчик–бомбочка. Тут нет понятия «правил» как такового. Хочешь следовать правилам — переводись в другой город, тебе мы даже спасибо скажем и на дорожку пожертвуем стакан водички, — как бы между прочим роняет Такахаси. — Юки, а ты чего молчишь? — встревает в перепалку Тсунаеши, пораженно следя, как та натягивает на себя куртку в прихожей и застегивает молнию, не участвуя в разговоре. — Он же сейчас снова сделает что–то жуткое! — С чего я должна что–то предпринимать? — едва слышно вздыхает и смотрит вполоборота. Это высказывание привлекает внимание и множество пар глаз устремляются прямо на нее. — Тебя никто тут не заставляет выслушивать все это. — Но он же твой Хранитель! — Эта новость сдохла вместе с динозаврами, — сухо констатируют ему, продолжая свои сборы. Хранитель Юки на возмущенный взгляд лишь хмыкает хитро и «тактично» молчит, зато Хаято от сдерживаемого гнева краснеет и скрежещет зубами. — Куда собралась, Юки? Я вообще-то с тобой разговариваю, — Тсуна не сдается и направляется к ней с явным желанием закатить скандал, но она быстро это пресекает. — Лучше бы с таким рвением окучивал своего доносчика. — Ч-что? — Ты же встречаешься с Миурой Хару. — Мы не встречаемся! — от Тсунаеши расходятся штрихи негодования. — Ты, должно быть, шутишь. Услышь она такое, то может выкинуть что угодно в агрессивной среде, — Такахаси заходится весельем. — Мы в городе. — О чем я и толкую, Юки-чан. Такие персонажи должны жить в тропических лесах. А здесь для них крайне неблагоприятное место обитания. Тсунаеши меняется в лице: — Меня сейчас стошнит от всего этого. — Какое великолепное признание. Как раз в в твоем духе, — ее слова заставляют захлопнуть старшего Саваду рот и предусмотрительно замереть на месте. В комнате ощутимо понизилась температура, а в карих глазах отчетливо читается испуг. Тот самый, который парализует и сковывает руки жгутами, давит на горло и загоняет в угол, тесный и пахнущий сыростью. Окружение Тсуны чувствует что–то неладное, напрягается, но не предпринимает серьезных действий. А Юки думает, что недалеко до драки, потому что в усмешке–улыбке Такахаси слишком много чего–то запредельно опасного под слоем клубнично–приторной милости. Кто–то на улице после стычки пытается проследить за ней вечером, прячется, как дитя малое. Жесткого пинка не ожидали, и Юки этим наслаждается. — Хватит за мной шляться, я не заказывала слабоумную няньку, — губы искривляются в пренебрежении, не дают и слова вставить Гокудере, который сейчас гневно сверкал глазами, потирая ушибленную спину. — Вали к своим друзьям, к добренькому Тсунаеши, или к своей громкой подружке, мне все равно, с кем ты в куклы играешь. Оставь меня в покое. Она уходит, не оборачиваясь, хоть ей и доносятся вслед новые оскорбления. Дома старается не появляться и в дневное время. Намимори напоминает ожившую городок-мечту из хрустального шарика: разноцветные осенние листья рассыпались по дорогам, напоминая богато украшенные ковры, а блеск витринных огней отдавал чем–то зефирно–хрустальным, где чувствуешь себя героем дешевой мелодрамы. Дети цепляются за родителей и толпятся около нового открытого магазина, где продают сладости на любой вкус и цвет. То тут, то там слышатся их капризы и требовательные «хочу», «купи». Савада меланхолично идет по тротуару, зарывшись носом в бордовый шарф, и с иронией наблюдает, как народ на улицах редеет с наступлением ночи, очередной и холодной, когда придется перебиться прогулкой по опустевшим улицам. Кости предательски ныли после «проверки» Реборна, но это было лучше, нежели сейчас находиться в доме под прицелом черных глаз. Луна на небе словно обещает прикрыть, если пойдет что–то не так. В ее жизни – «не так» почти синоним к слову «постоянство». На очередном повороте слышится какая–то возня и металлический лязг перевернутых мусорных баков. В праздном любопытстве тащиться и проверять не было никакого желания. Устало пару раз трет лоб ладонью, зажмурив глаза, и выдыхает облако холодного пара. Ее шаги замедляются, а вскоре и вовсе прекращаются. При звуках падения чего-то тяжелого тело не вздрагивает, но появляется чувство неправильности происходящего. До ушей опять доносится шум, спровоцировав тихо цыкнуть. Развернувшись на каблуках, Юки устремляется в темный проулок, куда вели ее зыбучие пески зародившегося в груди беспокойства.