Между усмешкой и яростью

Юки устает от людей чаще, чем этого хотелось бы. Казалось, давно уже переросла привычку выражать свои недовольства выкриком в пустоту — никто все равно не услышит. Так уж исторически сложилось, что чудом спасенный ею преследователь был в каждой бочке затычкой, об которого приходилось постоянно спотыкаться. Это безобразие находилось рядом с идиотской улыбочкой на роже, и приходилось придерживаться мнения — выбивать дурь из таких людей посредством кулаков круче, чем позволять и дальше вести себя как ее закадычный друг. Его фамилия Такахаси, именем не представляется. Несколько железных колец на пальцах не для украшения, а для оружия. В женской раздевалке перешептываются, что у парня явные проблемы с головой, когда заметили стычку с главой дисциплинарного комитета. Он здесь чужой. Другой, не похожий на остальных. Такой же, как сама Юки, выпадает и выбивается, только никто его носом в это не тыкает. Ему не улыбаются тепло и совершенно искренне. Так же искренне обещают сломать каждую кость, которую только сломать можно, если попытается «причинить вред Джудайме». Наверняка чувствовал угрозу убийства. Много угроз, но все равно не боялся находиться рядом с Савадой. Даже когда она была в самом худшем расположении духа и другой бы на его месте давно сбежал, тот показывал наигранный ужас — «давай, Юки–чан, убей меня своим фирменным холодным зырком». Девушка на такое закатывала глаза, были попытки спихнуть его с лестницы, когда садился слишком близко на обеденной перемене, но со временем это стало привычкой или игрой, непонятно чем. Уже не было в приоритете реагировать так остро на его болтливость, подколы, похабные шуточки, идиотизм, и тот прекрасно об этом знал. Чаще всего ответ звучал сарказмом или грубостью, чтоб не расслаблялся. Он чужой, с этим не приходилось спорить. Но в этом круговороте точно не лишний. Савада морщит нос на то, как компания Тсунаеши практически не отлипает друг от друга. «Сейчас начну блевать радугой», — демонстративно фыркает и вздыхает ее «товарищ по несчастью», словив при этом парочку злобных взглядов. — Я видел, как ты относишься к Джудайме, — выплевывают ей в лицо. — Ничего сказать не хочешь? — Гокудера, ты такой серьезный. — Я правая рука Джудайме и обязан его защищать. — Поведение странной Юки может опасно сказаться на будущем Десятом боссе Вонголы, — встревает репетитор, криво ухмыляясь. — Именно! Она легко опозорит Джудайме отсутствием своих манер. — Савада! Тебе стоит вести себя, как леди! «Как по мне, то поведение кое кого другого представляет большую угрозу», — глаза в упор смотрят на Реборна. — «Того, кто пытается залезть своими кривыми ручонками в чужую голову». Реборн просто–напросто запрещает создавать неприятности его работе и ввязываться в сомнительные авантюры, без его участия, конечно. Ограничений на список самых дурацких поступков не ставит, хотя Юки этого и ждет, но натыкается на взгляд обманчиво–заботливый, и едва заметно сжимает книгу на коленях чуть сильнее. Напоминает об этом сухо, без каких–либо эмоций в голосе — она называет это пассивной угрозой. Далее что–то вещает про то, что теперь небезопасно оставлять их без должной подготовки и информации, когда в мафии просочились слухи про их способности и родство с Первым Вонголой. Что количество врагов и фанатиков возросло вдвое минимум. Говорит, что не потерпит нытья и соплей. Юки это практически пропускает мимо себя и слушаться не планирует совсем. Ее «лучший друг» предлагает свои услуги, чтобы заняться «хоббитом», потому что еще только ей не помыкала «старая рухлядь». — На прием к психологу записаться не забудьте, — и только такой ответ от нее получают. Аркобалено прячет глаза под шляпой, но приподнятый уголок рта с одной стороны сказал куда больше. — Ха. Прибереги яд другим людям, а то они останутся безработными. За такие слова и получить можно,— Хаято поднял вверх подбородок, будто выиграл целое сражение. — А ты, должно быть, уже получил. От того шкафоподобного амбала из дисциплинарного комитета. Ну как, понравилось унитазы чистить? — Юки! — Экстремально точно! — Гокудеру спустили вниз на землю к простым смертным. — Захлопнись! Друзья Тсунаеши с ней не общаются без необходимости, а сам он смотрит с другой стороны коридоров, прижимая книги к груди. Не подходит, и это устраивает. Повседневная жизнь утомительней той, что скрывают за собой кровь и пули. Юки куда проще вскрывать замки, прогуливаться по подворотням, доводить Тсунаеши до очередного инфаркта своими поступками, устраивать полиции и заодно семье прожарку на среднем огне — джинглбеллс знатный, нежели прикидываться простой гражданской девочкой без оружия в кармане. — Заходит однажды уборщик в магазин… А в ответ была тишина. — Что? Уже было? Тогда такое — сидит как–то уборщик в библиотеке… Слушатели, которые находились рядом даже не пошевелились. Эту шутку слышали десять раз. Когда Савада поднимался на крышу, чтобы пообедать с друзьями, то замер в нерешительности, вцепившись в свой обед. Ему бы развернуться и уйти, заверив остальных, что можно найти более спокойное место, но почему–то делает шаг вперед, заслышав негромкий разговор Юки с кем–то. Тсунаеши кидает взгляд на парочку и узнает того самого парня, что в последнее время находился рядом с ней. Они его даже не замечают, напоминая лишний раз Тсуне о тенях, с коими он, видимо, сливается для всех. Тсунаеши закрыл собой обзор для спокойствия конкретного человека и старался заглушить чужой голос разговорами, надеясь, что этого будет достаточно, но не учел одного — посторонний не любил, когда его игнорировали. — А как тебе такое? Один парень работал уборщиком в школе. Стой, никого не напоминает? — рассказчик улыбнулся, заметив, как началась расползаться злая аура. — Так вот, работает он уборщиком. И день и ночь. А дома его ждет самый лучший друг. И знаешь, что он говорит ему, когда возвращается? Выдерживает паузу, а потом, вскочив на ноги, кричит: — Вот же дерьмовые выдались дни! Понял шутку? Да брось, все смеются после такого. Вечно я растрачиваю свой талант на неблагодарных зрителей. Из-за спины Тсунаеши, выглядывают с перекошенным от злобы лицом. — Ты заткнешься когда–нибудь или нет? — эти бредни Хаято слушал больше часа и не уходил из–за просьбы босса — на крыше действительно было прохладно и никого не было. Почти. — А тебе что–то не нравится? Брось, весело же, — лукаво улыбнулся тот и уселся рядом с Юки, насвистывая какой–то мотивчик. Впрочем, и так скучать не приходилось: гора письменных работ упала вместе с горой различных презентаций, поэтому в голову ни то что всякие прилипалы не лезли, а даже нормальное желание выспаться. В торговом центре, куда Юки выбирается, наконец дышится. Воздух насыщен запахами сладкой ваты, пережаренного картофеля, синтетической одежды и людей, совсем не пропитанных старыми книгами, на которые подолгу она тратит свое время, перелистывая страницы около высоких полок. Но все же ей дышится легче. С голода яростно перемалывает картошку фри. Складывалось ощущение — съест вместе с пачкой. Перед глазами встал образ назойливого пацана. Тот бы точно сначала таращился с недоумением, плавно переходящим в сочувствие, показное, естественно. Неосознанно фыркает в стакан с колой. От нее щиплет в носу, и на данный момент это лучшая дурь. Даже лучшего того дерьма, что разливают в доме. Полный отстой случился чуть позже. В отличие от того же Тсунаеши, остерегающегося боли, она относилась к той со спокойствием — привыкаешь к ощущению, что голова разрывается на части, и к тому, что тело — оголенный нерв. Противник в темном переулке упал грузным мешком, а победительница не могла похвастаться тем же самым, задышав чаще и падая прямо в чужие руки. — Успокоилась, Юки–чан? — поинтересовались сахарным тоном, а Савада перебарывала желание вмазать по знакомой роже локтем. — Посмотри, какой ты тут устроила бардак, а убирать кто будет? Присутствие Такахаси сравнимо с треском разбитого стекла. Потому что снова ее нашел. Потому что снова рядом. — Здесь убирать нужно только тебя, — не было сил банально стоять, а огрызаться — всегда пожалуйста. Ей без вопросов помогают ровно встать и перекидывают руку через чужое плечо, неспешно направляясь к ее дому. Юки сузила глаза и уже раздумывала не стоит ли треснуть за такую бесцеремонность, как наткнулась на веселую улыбку, словно тот знал, какие сейчас мысли крутятся в ее голове. — Придурок. — Ох, разве так благодарят доблестных героев, которые спасают прекрасную леди? — Пошел к черту? — И снова неправильно, — глаза закрывались, но Савада силой заставляла себя держаться и не упасть в беспамятство, смотрела на прилипалу. Иногда хотелось обтесать кулаки об его лицо, чтобы перестал так «мило» к ней относиться. Каким-то образом, увечья просачиваются в реальность, и ведь не мог же сам с собой такое сделать? Не мог же? Потому что, если все–таки может, то ему прямая дорога в помещение с мягкими стенами и питанием только по меню, состоящим из одного лишь пюре. Никаких ложек и вилок, чтоб себя не зарезал. Чувствует, как собственное пламя странно дергается. Перетянутая снова бинтами рука не вызывает ничего, кроме отвращения к самой себе. Опять споткнулась, Юки? На экране телефона мигают пропущенные вызовы днем из дома, но Савада не торопится набирать номер — пошли бы куда подальше. Не собирается участвовать в развлечениях Реборна и бегать по первому зову на помощь. У нее за плечами — многолетний опыт в свершении противозаконных действий, тысячи выпитых энергетиков и ворох несгибаемого цинизма, потому что без него никуда. А еще — видавшая виды, старая кожанка, по виду ничем не уступающая тем, что висели на витринах магазинов. Она все делает так, будто не рассчитывает на повтор — жмет на педаль газа, поджигает, хватается за канаты нервов крепко, сжимая пальцы–челюсти. Реборн называет ее странной, иногда из уст звучит «заносчивая выскочка». Усмехается да тащит в гущу неприятностей, где Тсунаеши снова отличился. Проверяет, в какой момент потекут горькие слезы по щекам, и его попросят о помощи, передышке, снисхождении. Она не говорит слово «пожалуйста». Чужие просьбы слушает без всякого интереса и не благодарит, потому что никто для нее просто так ничего не делает. Это слово превратилось в искреннюю мольбу. То, что пытаешься прекратить, если что-то не нравится, но оно беззвучно глохнет в смятой подушке. Для нее это стало синонимом к словам «отчаяние» и «боль». Когда, сжимая кулаки, видишь, как твои усилия ни во что не ставятся. «Пожалуйста» — это то, что Юки Савада никогда не произнесет даже собственной семье вслух. В глазах никто не заметит безмятежного неба — только ужасающая глубина океана да один стылый лед, остриями наружу. Ее зовут паршивкой. Уроки о мафии словно хлебные крошки — бросают невзначай. Девушка учится постепенно, двигается вперед. Каждый новый опыт наматывает на палец узелком. На нее смотрят свысока. Их мнение не волнует, своих увечий никогда не стеснялась, накидывала на себя, словно броню. Сестра Гокудеры молчит, смотрит так, будто до сих пор поверить не может в то, что они с Тсунаеши могут так кардинально друг от друга отличаться. — Мы не одинаковые, — не зубоскалит и не рычит. Констатирует в равнодушии простую истину, не отсвечивая ее эмоционально. Но достаточно и этого штиля, чтобы тот пролез в голову, изнутри распарывая и вызывая град мурашек. Незримо осколки замерзшей воды расцарапывают что-то внутри. Бьянки ведет себя так, будто Реборн по праву рождения принадлежит ей. Оттаивает или играет так выверенно, что многие ведутся на ее хвалебные речи в его сторону и покрасневшие щеки. И Юки знает: однажды Реборн ошибется. И дело отнюдь не в умении выстраивать хитросплетенные планы, продумывая их на несколько шагов вперед противника, или в его остром уме. Проблема заключалась в том, что он не умел ценить своих людей. Казалось, чем преданнее они ему были, тем отвратительнее он вел себя с ними. Дверь не поддается с первого раза, и Юки, матерясь под нос, пинает ее пару раз ногой от души. Если честно — возвращаться домой совершенно не хотелось: пустая собственная комната, с появлением Реборна — блевотный кофе на столе и гробовая тишина при ее появлении. Вообще-то, откровенно все равно, и убеждать себя в этом с каждым разом выходит все легче, швыряя небрежно верхнюю одежду в угол письменного стола и запутываясь в штанине постиранных джинс. — Почему этот ублюдок здесь? — рявкает голос Гокудеры Хаято с улицы. — Его сюда не приглашали! — Гокудера–кун, только не нужно драться. Это какая–то ошибка, так ведь? — Джудайме, я точно знаю, что это его работа. Он посмел выставить вас на посмешище. — Надо же, — притворно удивляется Такахаси, — обвиняешь меня в том, что маленький лохматик выбрал не тебя, а собеседника по своему уровню развития. Чем, кстати, ваш увлекательный разговор закончился? — Не смей так называть Джудайме! Юки из–под прикрытых век наблюдает за Такахаси, устроившемся на ее подоконнике и кидающего едкие фразочки компании Тсуны во дворе так, что захотелось засмеяться, если бы могла. Только смешного тут мало. Потому что он недоволен. А девушка не готова, чтобы ей выедали мозг. Она вымотана, устала, а еще может что–то лишнего брякнуть. Вроде того, когда ее в очередной раз допекли и почему–то (с какой–то дебильной фразы) Такахаси вздумал рассылать фото Тсуны всей школе в компрометирующих позах. Вспоминает, как недавно Тсунаеши стоял перед деревом и разглагольствовал до такой степени, что привлекал ненужное внимание. Очередные проделки Такахаси, без сомнения. — Юки, почему ты с ним? Он опасен, — высказывает мысль Тсунаеши, даже не думая о том, что его, возможно, со второго этажа и не услышат вовсе, — а ты его еще и в дом к нам привела. Неужели тебе все равно, что он может сделать маме? Реборн, почему ты молчишь? Я же серьезно говорю! Сделай что–нибудь! — Ах, Реборн, тебе идет эта серьезность, так ты становишься еще прекраснее, — влюбленный голос Бьянки бьет по ушам не хуже, чем слащавые реплики из мыльных сериалов, которые крутят и день и ночь по телевизору. С тихим стоном пришлось прятать голову под подушкой. — Он не станет, — подозрительный тип сцеживает смешок и встречается с серьезным взглядом Реборна, что надвинул на глаза свою шляпу. — Э? Почему? У Такахаси есть эта врожденная мудачность с резкими вспышками идиотских наклонностей. По сути, он сам ходячий сгусток нелепых шуток и провокаций, а на деле представляющий для одного объекта своего внимания полную катастрофу. С катастрофами Юки на «ты», спасибо Реборну, поэтому напрягает отнюдь не это, а мелькавшая пустота на дне не скрытого темными волосами глаза цвета сугилита. И даже не это вводит в замешательство так, как попытки нового знакомого каждый раз, обходя все категоричные отказы в помощи, быть подле нее. Чувствуя чужое пламя, вышибает весь матерный запас и кислород похлеще семейных выходок. И теперь Юки понимает, что никто из них не спасется. — Потому что он — ее Хранитель, глупый Тсуна, — звучит приговором для всех собравшихся. Для Тсунаеши такое открытие вызывает здравое опасение. — И как тебя еще по такому вытянутому лицу ладошкой не хлопнули? — Такахаси не издевается. Почти. И не улюлюкает. Ему правда интересно. Реборн и так нарисовал на наследничке мишени красной краской со всех сторон для каждого, кто рискнул бы попытать удачу. — Много болтаешь, — замечает репетитор, вглядываясь колко ему в лицо. — Поднабрался от одного малыша–коротыша. Только пургу несу меньше и лапшу не вешаю, — в голосе одно дурачество. Но в ответ не толкают пафосные речи и не идут бить морду. Вместо этого оказываются рядом слишком быстро, и снаряд, предназначенный для Такахаси, отскакивает от железного подноса, взятого с письменного стола. Успевает блокировать удар, и что–то, похожее на увесистый булыжник, находит другую цель во дворе. Слышится глухой удар, итальянская ругань, испуганные выкрики. Стараются остановить кровь у разбитого виска друга–итальянца и мельком поднимают глаза наверх, но никого у окна уже не находят. Ночью чертова боль выпивает все соки, а то, что так отчаянно прятала Юки, появляется на поверхности, в кошмарах. Тянет болезненно, заставляя сжиматься в комок на жесткой постели. Пальцы гнутся в судороге, на лбу выступает испарина. От чего ты бежишь? Любящие родители, хорошая семья и успехи в учебе. Что тебе не хватает? Внимания? Чувствуешь себя ничтожеством? Ощущается, как наружу лезет вся эта гниль, а шрамы на коже зудят все сильнее. Испорчена. Испорчена. Испорчена. Ты знала, что так будет. Что это станет медленно уничтожать тебя изнутри. Так чего теперь мечешься? Насмешка и безразличие — красивая смесь. Будто живое видение. Хохот в голове звучит громогласно, победно даже. В своих мыслях Юки сдирает кожу с носителя незнакомого голоса живьем. В своих мыслях скармливает его монстру с пустотой внутри. Тсунаеши, проходивший мимо комнаты младшей сестры, с любопытством заглядывает в открытую дверь, и тут же вздрагивает. Вокруг постели, на которой беспокойно спит девушка, клубится незнакомое пламя, то разгораясь сильнее, то затихая яркими всполохами, тянется от другого человека. Из темноты к нему поворачивает голову незваный гость с косой челкой, что сидел около кровати, и Савада едва дышит, да стоит тоже, потому что знает этого человека. И знает, что означает увиденный им цвет пламени. Слова наставника отчетливо проносились в его голове. Пламя Тумана. Сейчас, столкнувшись с этим атрибутом, Тсунаеши не чувствовал света. Не чувствовал тепла. Была только одна сплошная и и безграничная ненависть. А он здесь лишь белое пятно на этом черном, без малейших проблесков светлых тонов, фоне. И когда весь мир сужается до черноты перед глазами, мальчишка делает шаг назад. По коже ползут мурашки от нахлынувшего ужаса, а гиперинтуиция начинает истошно верещать. Криков не раздается — страх накидывает веревки на шею, сжимая оцепенением. Равнодушие чужого взгляда вспарывает от шеи до живота, вытаскивает внутренности. Такахаси прикладывает указательный палец к своим губам и расплывается в жестокой улыбке. Дверь перед Савадой Тсунаеши захлопывается сама. Без постороннего вмешательства.