Между усмешкой и яростью

Раз. Скрип двери. Он открывает глаза. Луч солнца, протиснувшийся сквозь неплотные деревянные доски на стене, коснулся лица, заставляя поморщиться. Разбитый нос хлюпал, а виновник этого сейчас не сжимал его волосы до боли в кулаке, не наносил новые удары, расхаживая где–то наверху. Обидчика не было. Был только он, который тщетно скреб ногтями по каменным плитам в попытках хоть немного приподняться, и избегая смотреть на пыльное зеркало в углу, прекрасно зная, как сейчас выглядит. Кровь на полу была похожа на темные кляксы, которые кто-то случайно здесь разлил по неосторожности. Но на безобидный образ походили лишь свежие, остальные же в поры бетонного пола просочились до такой степени, что уже не очистить никогда. Два. Скрип двери. Он открывает глаза. По лицу рваными осколками печатается солнце, раскидывается по помещению, солнечным зайцем теряется в спутанных и слипшихся от крови волосах. Он пытается выцедить стон сквозь стиснутые зубы, когда тело отозвалось разрядом боли. Раны хоть и не глубокие, но рваные. Одежда, пропитанная кровью, к телу неприятно липнет. Но он не сдается. Продолжает пытаться придать себе хоть какое–то горизонтальное положение, снова и снова терпит неудачу. Его пытаются приручить, опутывают своими нитями–куда более крепкими, чем те, которыми можно любую прореху залатать. Тянут и заставляют склониться. Но он не склоняется. Гортанно рычит, дергается и вырывается. Старается порвать сковывающие его веревки. Три. Скрип двери. Он открывает глаза. Сквозь замыленное маленькое окошко солнце едва сочится и режет лицо линиями ровными. От него отмахиваются, как и от этого дня. Издевки и громкий смех бьют по барабанным перепонкам. Они — деготь и черные, как древесная сажа. Исступленно бросают увесистые камни в глубину души, топчутся по больным точкам, не ведая жалости. Грудь ментальными ранениями изрешечена так, что и места живого не осталось. От боли устал и морально, но сломаться что-то внутри не дает. Четыре. Скрип двери. Он открывает глаза. Солнце больше не заглядывает, не скользит по лицу — то еще помнит удары. Пять ран и по шахматной доске пять шагов, рассчитанных на пять ударов сердца. Его единственное отражение — в багряной луже и такого же цвета разводах на полу, в презрительном блеске глаз мучителя, в соскользнувшей украдкой гримасе отчаяния, которого он увидеть тому не позволит. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Фейерверком вылетает, как в считалке детской, а сердце громче бьется в груди. Слышатся разговоры на повышенных тонах, но невозможно и слова разобрать. Раз. Скрипят железные петли двери. Он открывает глаза. Юки просыпается посреди глубокой ночи. Точнее, даже уже раннего утра. Встала с кровати, быстро застелив ту за собой, и, стремясь быть как можно тише. Пол слегка полоснул холодом босые ноги, а футболка со спортивными штанами оказались совсем не теплыми, когда в открытое окно пробрался прохладный воздух. Оказавшись на кухне полностью собранной, приготовила себе пару бутербродов, запивая холодным чаем и не удосуживаясь сесть за стол. События, произошедшие накануне, все еще были свежи в памяти. Когда Савада решила пару дней прогулять для осуществления своей задумки, то была ошарашена, узнав от учителя, что отправляется на олимпиаду, причем — это именно ее инициатива. Хмурилась, слушая подбадривающую речь, пока в голове крутилась полная неразбериха. Стоило только заметить Хранителя у себя дома, довольного и расслабленного, как все встало на свои места. Легкая улыбка на лице не меняется, когда тот растягивает движения и слова — словно выбор дает (только выбора здесь нет никакого). — Я оповестил твою школу, что ты едешь на важную и срочную олимпиаду. Классный руководитель был в восторге, когда узнал, что ты решила отстоять честь учебного заведения и принести сокрушительную победу, поэтому не был против, узнав, что его ученик не будет посещать занятия какое–то время. — Воспользовался своим пламенем? — Как можно было о таком подумать? — дуется. — Разве мои навыки убеждения по сравнению с этим настолько плохи? Юки глотает. С нажимом. Тяжело. Зубы стискивает и выталкивает (буква каждая–борьба) сквозь узкую щелку: — Я не просила. — А я не ждал просьб. Мужской голос вдруг теряет привычную веселость и размеренность, а на нее смотрят не моргая: — У тебя нет привычки «тянуть время», и все равно пошла бы искать злобную пропажу. Нужно же создать тебе алиби, Юки–чан, если недалекие люди начнут совать свой длинный и кривой нос туда, куда не следует. Хранитель Тумана снова цепляет на лицо это насмешливо–ленивое выражение, но то не приносит Саваде никакой радости. У Юки рядом с ним нервы натянуты. И далеко не потому, что он не новичок, чтобы вывести из себя. А просто само по себе так. Постоянно старается все внимание на себя перевести, как только не изворачивается. Раздражающий и наглый. Его хочется закрыть в каком-нибудь чулане, перестать видеть и слышать. Только вот известная ей истина — не поможет. Не хочется к себе никого подпускать, чтобы не терять, но Хранителя не подпускать не получается. Он с первой же встречи забрался куда-то под ребра. Как его вытащить? А он улыбается, знает — не вытащить. Не позволит. Да еще взял за привычку влезать в «семейные» разборки, отвадив на какое–то время Тсуну с новыми «жизненными уроками». О ней заботятся? И это бьет куда–то между ребер несколькими ножевыми с неровными краями. Даже в мыслях абсурдно звучит. Не то, чтобы Савада зациклилась на ком–то и жаждала найти, в подсознании все еще остается путь, где тот пацан может до сих пор ходить по улицам и живет обычной жизнью, периодически цапаясь с плохой компанией, или, сбегая из дома от родителей, где не нужен. Но все же...Вспоминает побитый вид, потухшие глаза и движения, полные нервозности. Где–то внутри копошится робко беспокойство, в самом пыльном и дальнем углу. Этаким полтергейстом неприкаянным. Она себя спасителем не считает, но отрицать бессмысленно — парень бы истек кровью и сдох в какой–нибудь подворотне или клоповнике только потому, что кроме нее никто больше его вытаскивать не собирался. Иными словами — работала себе в ущерб. Иными словами — совершала из ряда вон выходящее по мере человеческих возможностей. А по сути — обрекала себя на далеко не самую легкую прогулку. И в этом ничего героического не предвиделось, поэтому куда подальше пускай отойдет суть. Их тандем — не взаимопонимание, а терпение титаническое. Рытвины выеденные в сплетениях, острый нервоз, где и угрозы, и шизофрении легкий шлейф. Юки фыркает. Показательно и громко. А ей улыбаются шире, развязно–нахально. В доме царила абсолютная тишина. Мать была рада, услышав об отъезде, кивала головой и говорила, что нужно постараться получить хорошие оценки. От одного и того же выражения безмятежности на ее лице, пролистывающей книгу рецептов, воняло постоянством. Кажется, она давно бы смогла прожечь дыру в книге, если бы не отвлекалась на то, что творится за пределами кухни. На мир смотрит проще и более ярко, отчего аж в глазах рябит от такого позитивного взгляда на жизнь, как от ослепляющего и огромного прожектора со свечением разноцветным. Юки убирает за собой грязную посуду и с небольшой сумкой перешагивает порог родительского дома. Закрывает дверь и уходит, стуча каблуками. И дело не в остротах. Дело не Хранителе и его якобы плохом влиянии на нее. Дело в том, что Намимори душит, сдавливает грудь. А дышать получается совсем не там, где следовало бы. На платформе в ожидании поезда появляется как из воздуха знакомая фигура. В который раз заявляется без спросу и ведет себя так, будто друг другу им и говорить ничего не нужно. — Не глупи, — Такахаси закидывает ремень ее сумки себе на плечо и выжидающе смотрит. Юки колеблется пару секунд, после чего шагает за ним. Приземляется на нагретое солнцем сиденье, краем глаза улавливая, как Хранитель располагается около нее. Обнаженную кожу печет, и она щурится, потому что резь в глазах почти болезненная. На нос со лба спихивает очки — вставшие всему сущему поперек горла и заезженные авиаторы, чьи стекла пережили не меньше падений, чем их хозяйка. Проще смотреть на все через паутину трещин, да еще и в темном цвете. Окидывает проносившиеся пейзажи за окном задумчивым видом. И оценивает весь масштаб проблем, в которые они вляпались. Анализирует, где же слажала, чтобы оказаться здесь: на поезде, уносящим их в другой город, в поиске того, кто о помощи и не заикался, стремившись отгородиться от всего мира. Без плана, зато с «напарником» и с четкой целью, что разом закоротит и взбодрит до судорог, если руль вывернуть не туда. Кобе. Город, в котором жизнь кипела будь то день или ночь. Людские голоса, толпы туристов, пробки, громкая музыка и уличные выступления. Казалось, они попали в огромный муравейник. Каждый куда–то спешил, и люди здесь, сошедшие с поезда, не казались чем–то удивительным. На улицах было многолюдно, а с экрана телевизора, выставленного на одной из витрин магазина, человек энергично вещал о правилах дорожного движения и о том, что не стоит гулять по заброшенным и разваливающимся зданиям — те от одного неверного шага могут превратиться в руины и принести немало бед смельчакам, а детям лучше найти другие места для развлечений. Тонкие губы, острые скулы и тон воспитателя заставляли уши отваливаться. Тому мужчине может быть и удалось отговорить кого–то, но не их. Маячок, так «заботливо» прикрепленный Такахаси на их цель, дал сбой и исчез с радара, когда они были в Намимори. Приблизительный радиус поиска был известен, но это не означало, что посчастливится моментально найти то, что они ищут, имея на руках лишь догадки и домыслы. На городской площади собираются толпы народа — отдохнуть от тяжелых рабочих будней или просто прогуляться шумной компанией. И им бы отправиться туда, окунуться в омут веселого смеха и песен, которые превращают в резвящихся детей угрюмых взрослых. Но пустующие улицы, полнящиеся тишиной, милее. Как и то, что Юки быстро промерзает, несмотря на теплую куртку и оббивающий капюшон темный мех. Деловые районы города засыпали постепенно, и на смену нетерпеливого и недовольного жужжания приходили пьяные разговоры и приглушенная стенами кафе, пабов и ночных заведений музыка. Юки всегда такой необычный контраст нравился: хмурый город с утра набирал обороты постепенно, чтобы ночью заискриться миллионами цветов. Нравилось смотреть, как распускаются неоновые цветы, как в одном из районов мигают красные фонарики, стараясь привлечь как можно больше внимания, как хаотично мелькают на электронных табло всевозможные надписи. Но видела и другую картину — темная сторона городов не отвяжется от таких, как они. Знала, что выходить «в свет», как пропуском размахивать своей фамилией, чтобы получить нужную информацию, опасно, что уж говорить про дорогие районы. Они слонялись по совершенно другим, в отличие от примерных мальчиков и девочек — даже в подобных городах были гетто — тут Юки и Такахаси идеально вписывались. В таких местах собирались те, кого другие жители обходили по широкой дуге. Здесь играли в свои, только им известные игры. Фарфоровые «девочки» от ярких до самых темных оттенков волос, с тонкими холодными пальцами и острыми языками. «Мальчики» со взглядами тяжелыми, не бегущие от драк, и к подлостям не чуждые. Нужное строение находят ближе к ночи — словно в насмешку пряталось между другими домами, ухоженными и аккуратными. Дорога к нему мнится пустой. Под подошвами треск сухих веток разбавлял устоявшуюся тишину и вынуждал чаще осматриваться в поисках зацепок, что могли бы привести к цели. Говорят, в таких зданиях кто–то бродит. Кто–то нечеловеческий и страшный, с крыльями летучей мыши, пожирающий маленьких детей. Юки на этот бред от лица Такахаси закатывает глаза, а проходящие мимо подростки дернулись в сторону, только завидев его улыбку. За спонтанную идею пролезть в незнакомое место, не удостоверившись в том, что там творится, можно было смело себя камнями забросать. К сожалению, не идиотских планов крайне мало было. Различия состояли в том, что какие–то выгорали, а после ставились в пример, а какие–то — нет. Последних, к слову, было в разы больше. А если возникала мысль посчитать иначе, то не надо было забывать — мало кто любит говорить о неудачах. Хоть бы эта вылазка не обернулась боком. — Проход узкий, совсем невесело будет застрять. Ты без проблем проскользнешь, нечестно, — траурно заявили Саваде, проглатывая свое огорчение. — Надо было взять с собой масло. — М? А, понял. Очень смешно, Юки–чан. Свернув в сторону от асфальтированной дороги, они продолжили идти практически на ощупь. Под ногами хлюпала сырая земля, ветки иногда били по улицу, угрожая или глаз выбить, или оставить неприглядные царапины. — Полезем через окно или сразу постучим торжественно в дверь? — Второй вариант звучит соблазнительно, — хмыкнула Юки. — Запишу в список других твоих гениальный идей. Лучше ограничимся окном. — А выбираться как будем? — Ты собрался один свалить? — Ну, если ты застрянешь... Наступит момент, и Юки заклеит ему рот. Наступит момент, и Юки самолично по голове чем-нибудь тяжелым запульнет. И не то чтобы винить ее за это можно. Сила перекатывается под его черной курткой, а его соучастницу самоконтроль сдерживает. Потому что, то, что скрыто за ним, жаждет Хранителю словечки подобные куда поглубже затолкать. О, он чувствует, конечно. Такахаси поддевает защелку, пока Юки оглядывается по сторонам на случай нежданных гостей. Одна нога уже и так горит, будто подожженная и подпитываемая бензином — пришлось изрядно намотать километры в поисках нужного дома. Наконец, они влезают внутрь в маленькую комнату, где из старого приемника играл с перебоями навязчивый джаз. Оконная рама была выкрашена белой краской, что потрескалась, рассыпалась меж пальцев, прилипая кусками, и тут же летела на пол, стоило лишь отряхнуться. Наступающая темнота вокруг неприятная и липкая на ощупь, пришлось выдержать паузу где–то в десять секунд, чтобы глаза привыкли окончательно и смогли распознавать предметы вокруг. Вторжение должно было привлечь внимание, и Юки передергивает — дурное предчувствие со спины подкрадывается, но не ждет появления хозяев, тихо продвигаясь дальше за Хранителем, который уже обследовал другие помещения. Оказавшись на пороге, настороженно осматривает разнесенную комнату в самых «лучших» традициях, где повсюду валялись осколки посуды. Перевернутая старая мебель с прожженными дырами, разбросанные остатки еды, сломанные стулья и обломанный угол у стола, как если бы кого–то с воодушевлением к нему приложили. Дом выглядит если не заброшенным, то точно не жилым. И того, кого они ищут, находится здесь? — Тахахаси? — на пробу зовет тихо, но знает, что ответа не услышит, пока выискивает в куртке складной нож в порожденном хаосе. В коридоре в замысловатые разводы превратились пятна разлитых напитков, образуя на поверхности клейкую пленку. Юки перешагнула несколько валяющихся стеклянных бутылок, собираясь подняться наверх, когда в нос ударяет запах. Резкий. Металлический. Тот, что не спутаешь ни с чем. Коридор без проблеска малейшего света разинул черную пасть — пахло гнилью и протухшей склизкой кровью. Перегруженные рецепторы воют, и Юки разыскивает источник, вдыхая глубже. Напарывается на неприметную дверь около подъема на второй этаж, дергает за ручку. Наверно, есть в этом что–то паршивое и закономерное — оказалось заперто, только вот возиться с замком не было ни сил, ни желания. Да пошли вы. Резко дергает ее на себя, и хлипкий замок не выдерживает такого варварства, позволяя распахнуть створку. Девушка спускалась по лестнице вниз, подмечая голые стены, щерящиеся щелями. Ветер здесь чувствует себя как дома, а от влажности воздух становится совсем тяжелым, не говоря уже про другие запахи. Понимает все разом, стоит заметить в углу захламленного подвала лежащего человека. И не нужно гадать, кто это может быть — в голове защелкало осознанием, заставившего любого бы завопить от лужи крови вокруг него, а потом подальше убраться из этого дома. Опускается на колени и с облегчением слышит тихое и рваное дыхание. Рукавом кофты хоть немного, но убирает кровь с лица, не дожидаясь какого–либо ответа, настырная проблема все еще пребывает в отключке. Один лишь взгляд на него — и брови сходятся на переносице. Ей теперь с этим справляться придется, а ехидный внутренний голос издевается. Спасай, Юки. Спасай. Ты же умеешь. Нет? Так учись. Без нее этому упрямцу не выбраться. Спасай. Или следом в пучине боли тони. — И на что я только надеялась? — глухо произносит, проваливаясь в прострацию, как в нору кроличью, на считанные мгновения, а когда возвращается, то слышит шорох. Уверяла себя — здесь никого нет, да и вряд ли хоть кого-то понесет сюда узнавать, что происходит в грязном подвале. Надежды рушатся, когда резко разворачивается и видит постороннего у лестницы. — Прежде чем ты собираешься меня чем–то шарахнуть, малютка, — говорит мужчина, издевательски улыбаясь, в то время как челюсти Юки сводит от вспыхнувшей угольком досады, — советую: не промахнись.