Между усмешкой и яростью

Она забывает, что бесшумная ходьба необходимость, а не тайный козырь. — Что тут делает такая маленькая девочка? — и в вопросе сплошное самодовольство прослеживается. Слышит это, только не чувствует привычного негатива — лишь нервы, обнаженные до предела, точно обрезанные провода под напряжением еще находящиеся, да мысли-нити, в тугие узлы стянутые. — Я забираю его. — Ты всего лишь баба, а бабам ничего не положено. Нужен этот отброс? Так знаешь, что для этого нужно сделать, — незнакомец улыбается. — Как раз самое то для такой, как ты. — Только и ждал подходящего момента, чтобы это сказать? — Такая кроха не должна оставаться без внимания, — потянулся, но руку перехватили на полпути, сжимая запястье. — Ты не в моем вкусе, грязная свинья. Глаза округляются от удивления. Кажется, на мгновение растерялся от подобных слов. — Будь ты проклята, — выплевывает, свободной рукой тянется к пистолету на поясе. Юки не ослабляет хватки, подается вперед, хватает за второе запястье. Ее поливают грязью, пока она пытается вывернуть чужие руки. Раздается оглушительный выстрел, пробивающий крышу дома и воцаряется тишина, прерываемая сорвавшимся с губ шумным выдохом, когда ее с силой отталкивают от себя. Чудом увернувшись в сторону от летящего предмета, слышит, как в щепки разлетается деревянный стул, влетевший в стену. Она оказывается за чужой спиной, но будто догадавшись, обидчик резко отступает. На месте, где раньше стоял, полоснул, разрезая воздух со свистом, ее нож. Под рукой всегда. Для безопасности. Понятия не имеет, какой опасность была когда-то, чтобы он появился. Ее пинают в бедро, вынуждая потерять равновесие и грохнуться на пол. Но и в долгу не приходится оставаться — незамедлительно следует подсечка, заставляя упасть тоже и допустить фатальную ошибку — выронить оружие из рук. Юки схватила обидчика за волосы на затылке и ударила лицом об пол. Послышался влажный тошнотворный хруст и визг — губы были всмятку. Кто-то позади резко схватил ее за плечо, впиваясь пальцами, как если бы хотел погрузить ногти до самых костей. Савада резко вскочила и развернулась со скоростью кометы, волосы взметнулись, колено врезалось еще одному врагу в пах. Мерзавец взвыл от боли, посылая ее к дьяволу. — А мы разве не хотели провернуть все тихо? — вклинился знакомый голос. Девушка быстро достает из своей сумки необходимое и осторожничает, оказывая первую помощь пострадавшему, ради кого, собственно, затевалась вся эта вылазка. В нос сладковато-металлический запах ударяет, но терпит и молчит, лишь сильнее затягивает бинт на груди, чтобы хоть как-то остановить кровь. Но напряглась и обернулась через плечо, услышав слова в свой адрес и глухой удар. Такахаси перепрыгнул через еще одного вырубленного человека. За спиной болталось что-то, завернутое в чехол, но его напарница закатывает глаза. Если приспичило воровать, то уж здесь обвинений не дождется. — Вы об этом пожалеете, — прохрипел один из тех, кто валялся на полу, — а ваши предсмертные крики станут такими громкими, что вы будете умолять меня остановиться. — Решил толкнуть небольшую речь? — склонился над поверженным Туман. Голос притворно ласковый, обманчиво сочувствующий, пробирается под самую кожу, разливаясь отравой. — Я тебя продырявлю насквозь, сопляк. А куски твоего мяса скормлю бродячим шавкам. — Ох, даже не знаю, — приложил ладонь к своей щеке Хранитель, — мне ужаснуться или покраснеть? — Больной ублюдок, — дернулся и сразу разразился криком. Юки спиной чувствовала пламя Тумана, только рукоплескать не спешила — сейчас не до этого. В ушах эхом стоят лучшей музыкой чужие болезненные стоны и вопли, пока они вытаскивают парня из дома под руки с двух сторон. Мерзкий вкус оседает во рту, но подкормленная злость все сглаживает. «Тюремщику-охраннику» с масляным взглядом и своими подпевалами стоило лучше целиться. Ступени на крыльце крутые, слишком высокие. И Юки чуть пару раз себе шею не сворачивает, наконец выруливая на безлюдную дорогу. Уже в поезде за окнами маячила сплошная тьма, что практически ничего не видно. Она вглядывается в черноту стволов деревьев, похожих на вонзенные в землю пики — те смазываются, быстро пролетают, становясь едва видимыми. Преступников за годы видела достаточно. Список короче отнюдь не становился — на место одного всегда другой приходит. Слишком хорошо знакома с грязью мафиозного мира, зная его правила — каждый сам за себя. И хотя сердце стучало в висках, когда пришлось вступать в схватку, руки не дрожали. На звание героя не претендовала, но отступать не смела. Задумываться о последствиях — вещь из разряда сомнительного. Зачем мозги, когда горячка сердечной импульсивности есть? Замаячившая в городе вывеска бара немного, но прибодрила. Обшарпанное двухэтажное здание встречает неоновыми словами о лучшем пристанище для каждого, с мигающими желтыми линиями чуть ли не в каждом окне. На стоянке обнаруживаются несколько неприметных машин — не тех, что участвуют в гонках. — Какое захватывающее место, — произносит Хранитель. — Интересно, что нужно было выкурить, чтобы так разукрасить кирпичные стены? — В Намимори другие варианты ничем не лучше, — отзывается Савада. И они коротко переглядываются. Заведение было местом, где собирались заядлые пьянчуги. Воздух вокруг пропитался гнилью, отборной руганью и алкоголем. Старые доски при каждом шаге скрипели и издавали хрустящий звук. Грязные столы со следами от ножей и царапинами, куда со злости втыкали все, что под руку попадет. В углах пряталась паутина, на полках и полу красовался сантиметровый слой пыли. За барной стойкой замечают мужчину, грязной тряпкой протирающего стаканы, что курил. Дым витиеватыми, мягкими волнами расплывается от него, закручивается в петли, а на стойку падал пепел. В серой майке, которая когда-то наверняка была белой, в протертых штанах и старых сапогах вписывался в это место, как будто всю жизнь здесь работал. Савада знает — шрам, начинающийся на губе и заканчивающийся ниже шеи оставил ему один посетитель. — Ты подаешь плохой пример воспитанным и прилежным ученикам, — сдвигает к уголку рта сигарету и окидывает смешливым взглядом девушку, когда та оказывается около стойки со своими спутниками. — Ты здесь видишь хоть одного ребенка? — хрипло осведомляется Савада. — Да. Прямо передо мной, — пальцы бросают в рот сухарь из жестяной банки. Юки почувствовала, как кожу начало покалывать, в голове возникла заманчивая мысль выплеснуть содержимое кружки на столе в это самодовольное лицо. — Не кипятись. Я еще не успел прийти в себя после той бутылки. Вот дерьмо, что произошло? В это время официантка бегала между столов, принимая заказы, чтобы отнести повару. В зале кто-то снова что-то не поделил. Слышатся крики, ругательства и нецензурная брань. Спорщики толкались и хватались за любое оружие, подходящее чтобы отправить противника в нокаут. Люди вокруг смеялись, делали ставки и выкрикивали слова поддержки. Конфликтующие разошлись не на шутку, и вот в ход уже пошла мебель. Бармена представление нисколько не трогает и не напрягает, видел вещи похуже. А вот Хранитель Тумана явно вызывает смешанные эмоции, особенно, не стараясь прятаться и в открытую рассматривая работника заведения. Юки зависает на опасной грани между усталостью и нетерпением. И не может предсказать, когда стрелка изменит свое направление. Поначалу Такахаси смотрит пристально, как если бы мужчина способен был прокрасться в чужой дом и срезать скальпы со всех, кто там есть, а наутро работать здесь, как ни в чем не бывало. На это не ведутся, снисходительно глядя в ответ. — Ему сильно досталось, — перевела взгляд на того, кто был в отключке, — и нужен врач. Тот, кто сможет держать язык за зубами. В памяти всплывает школьный, заставляя передернуть плечами. Белый цвет — определенно больничный, пропитанный насквозь отдушкой антисептиков. Шамал — дорогой брендовый одеколон, белый плащ и до приторности сладкие улыбки для противоположного пола. Исправляющийся «бывший киллер», вечно играющий за правую сторону. А на людях — тот, кто пытается залезть под каждую юбку. Потрепанный календарь в медпункте с изображением полуголых девиц на каждой глянцевой странице — почти религия, которую кроме него почему-то никто в окружении вонголят не чтит. Юки напоминает себе: она не Киоко, и даже не Хару. Шамал то ли дурой считает, то ли думает — можно вешаться на нее, раз попала в поле зрения. Привлекающий людей наружной мягкостью и заботой, но опасный и даже смертоносный. Киллер остается киллером. Такое не исправить. Это заложено в днк, и довольствоваться смертями становится постоянной потребностью, вопрос в другом — долго ли сможет наемник протянуть без необходимой дозы, не сорваться? Она притворяется, что не видит, как Шамал перебирает больничные карты, где затесалась ее собственная, вскоре «чудесным» образом попавшая в руки репетитора Тсунаеши еще в первые дни пребывания гостя в их доме. Кто-то невообразимо нагло и мило-мило (сахар на зубах скрипит) делится информацией, не предназначенной для убойного чтива. Уже от одного этого зудели кончики пальцев. — Я надеялся, что ты хоть раз не будешь действовать опрометчиво. В курсе же, я не врач. — Знаю. — Достало, — бросает позволительно, — тащи его сюда, — тушит сигарету о край стойки и открывает небольшую дверь рядом с длинной полкой, где располагались спиртные напитки, пропуская их вперед. Кабинет был пропитан запахом старых книг, ароматного дерева, слышались ноты едва уловимые трав и сладостей засахаренных. Комната оказывается простой, но лучшей, что Юки видела за последнее время. Не после гостеприимства больниц и ночлежек в зале кафе со старой работы. Одна из них закончилась тем, что с мрачным выражением лица заснула на жестком небольшом диване в зале. Наутро болело все, что только могло болеть и нет, вывод пришел такой — лучше будет спать временами непонятно где и разгибаться еле-еле, чем попробует отдохнуть с вечно орущими в доме придурками, от которых до жгущей горло желчи тянуло проблеваться. — Лучше объясни, что натворила? — указали ей на сбитые костяшки пальцев, но Юки отвернула голову в сторону. — Что? Посягнули на твои прелести? Да тут лапать же почти нечего. Помрачневшее лицо было лучшим ответом на подобный выпад. — Для этого необязательно выбивать зубы, Юки-чан. Достаточно просто сломать хребет, — дал наставление ее «охранник». — Я уточню для себя, ладно? — прозвучало вкрадчиво, и чувствуется здесь что-то не то. Закралась какая-то подстава. — Кто он? — Никто. На это недоверчиво и требовательно выгибают бровь. — Ты буквально принесла его на своей спине в таком состоянии, в каком в гроб и то краше кладут вместо того, чтобы скинуть тушку в какую-нибудь яму. Не тянет на простое «никто». — Тебе показалось, — чеканит Юки. Ей кидают слово «окей» и склоняются над пациентом. Выглядит же при этом так, будто понимает больше нее самой. И это, вообще-то, ощущается несколько некомфортно. Она сидит в кресле, локтями уперевшись в разведенные колени и губами прижавшись к сцепленным в замок пальцам. Только сейчас замечает — футболка на бывшем пленнике в клочья изодрана, как и кожа на груди располосована, будто собирался кто-то... Собирался воспользоваться расширителем ребер, наживую открыть или попытаться вручную, чтобы болевым шоком ударило, коллапсом, и вытащить то ли сердце, угасающее ударами, то ли внутренности все. На груди шрамы, в созвездия складывающиеся — от того, что режет, кромсает, истязает. Напоминание о пережитом. Об ошибках, глупости и наивности. Все пальцы на одной руке сломаны, ушибов и синяков не сосчитать, не говоря уже о ребрах — им тоже «посчастливилось» вытянуть удачный билет. У «лекаря» морщинка между бровей появляется, когда наталкивается на новые раны. На лице выражение абсолютно нечитаемое, и не разобрать — недоволен такому «подарку» или обеспокоен травмами. Вливает лекарства, убирает плачевные последствия, большим пальцем крутит колесико зиппо и огонек пламени подносит к новой сигарете, захлопывая крышку зажигалки, продолжая свой труд. Столкнуться с будущей головной болью на улицах — одно, совсем другое — ехать в незнакомый город и собственными глазами увидеть, что происходило в его жизни. Юки жует внутреннюю сторону губы и себе напоминает, что они никакие не приятели, не были ими никогда. Ей нужно было выпустить пар и развеяться, а он и та шайка под руку подвернулась весьма удачно. Не знает, какого черта тогда подошла и зачем осталась. Он был похож на сломанную игрушку. Поцарапанный местами и со сколами — сказывается неаккуратное хранение. За мусорными баками валялся, гнил и жаждал спасения, кажется. Но свое состояние наверняка по-другому толковал. Мол, не ваша забота, продолжая закручивать гайки на очередном выбитом щите внутреннем. У него читала бездну во взоре с привкусом лимона кислого и, вероятно, конфет заплесневевших. И окатывал всех таким безмолвным презрением, будто не ранили. Нет, не лицо, а душу. Выпотрошили, разорвали. Она молчала. Момент выжидала, чтоб найти ту самую нитку, за которую дернуть можно было. Тогда, вероятно, получится выдохнуть свободно. Но нужно ли это ему? Убеждает, что привела его сюда только ради него самого. И благоразумно прикусывает язык. Признаться честно, благоразумие и Юки плохо вяжутся. Сказали бы многие — просто отвратительно. В комнате прохладно, но все равно кофта кажется орудием пыток, смирительной рубашкой по собственному выбору. Синяки старательно спрятанные — тоже по собственному выбору. Такахаси болтает ногами в воздухе, сидя на высоком стуле около дивана, упрямо жует и надувает демонстративно из жвачки пузырь огромный розовый. Тот звонко лопается и по ушам бьет липким треском. Возившийся с пациентом брезгливо морщится, но не сдвигает в сторону пуфик, где расположился. Хранитель надувает еще один и вдруг не сводит взор с пострадавшего. И Юки тоже. Моргает оторопело, смазанно. Понимает — пялилась слишком долго. Парень впивается такими дикими глазами, что в любой другой ситуации подмывало бы заценить размах чужой злобы, хмыкнуть и спровоцировать, да и задеть сильнее. Но Юки застывает с таким выражением лица, что Хранитель наверняка заметил. Идентифицируемое как облегчение. Потому что помнит скрип железа и кровь повсюду. Собственную тревогу. Такую же, как и у Такахаси, промелькнувшую в считанные секунды. У него волосы растрепанные и темные, росчерки угля — боишься запачкаться, боишься? Очи цвета меда расплавленного и неотъемлемое желание снова броситься грудью на амбразуру. Дышит жадно, можно подумать, что вновь дыхательные пути вот-вот будут перекрыты и придется довольствоваться тем малым, что за считанные секунды останется в груди. Лишь через несколько долгих минут в себя приходит и хаотичному дыханию позволяет немного стабилизироваться, а бегающим по комнате глазам изучить все и осознать для себя, что находится сейчас совершенно в другом месте. Кляксой посреди всего этого бардака в антураж вписывается — по сути своей такой же токсичный. Тишина нездоровой становится, но в какой-то момент воззрился на Юки. Бледен, но смотрит так, точно одним ударом готов уложить все человечество. И точно не валялся без сознания весь избитый до полусмерти. Пальцы — от напряжения острых костяшек побелели, линии вздутые ярко-голубых вен по разорванным шрамами запястьям — в кулаки сжаты, не имея возможности дотянуться и вырезать выражение ублюдочного любопытства с чужих лиц. Выдавить азарт и предвкушение, чтобы позже заставить проглотить, не прожевывая. Кожа, натертая веревками, до сих пор красная, стертая до крови. «Возможно», — думает Юки, — «даже до самой кости». Мысль расплывчата: появилась и сразу же исчезла, потому что накаченное лекарствами тело дает своевременно сбой. Как по минутам. Замечает, как он себя заставляет забыться. Смежает подрагивающие веки, утапливая в болезненной дремоте. Оставляя в баре своего случайного знакомого, Савада знала — того быстро на ноги поставят. Смотреть и ждать, когда оклемается — пустая трата времени, о чем и сообщили, «тонко» намекнув уходить и заняться другими делами. Питьевой йогурт, заботливо сунутый Хранителем Тумана по дороге, Юки приняла уже без всякого энтузиазма. Внутри все противно сжимается — от осознания реальности. Йогурт в руке сжимает так, что сминается пластик. Хорошо, раз содержимое не сразу прорывает упаковку. Но когда все же вываливается ей на руку, Такахаси выдает: — Ай-яй, осторожнее. Твои мысли об убийствах начинают материализовываться нестандартным способом. В совпадения не верит в любом случае. И не столько потому, что не хочет. Просто тому, кто совсем недавно перевязан бинтами белыми-белыми, быть живым идет куда больше. Стоит двери в баре громыхнуть, отрубая гомон и разговоры, человек вновь пялится на клочок бумаги в руках. Губы ломает поганая улыбка — оставленные слова благодарности никогда не были сильной стороной Савады-младшей. Шорох и тяжелый испуганный вздох совсем рядом привлекают внимание — на горизонте замаячил невольный свидетель развернувшейся картины в маленькой ванне, пока пришлось отлучиться для проверки скинутого на него больного. Незваный гость в черном костюме смотрит на окровавленный труп с неестественно вывернутой шеей почти завороженно и не может поверить в реальность. Смахивает на черную шутку. Ведь с жертвой не так давно разговаривал по передатчику и знал. Знал, потому что в отчетах на дубовом столе, отполированном до блеска, красовалась фотография. «Пропал. Вел наблюдение и не вышел на связь в условленное время». Как и знал простую истину — нужно набрать начальство и сию же секунду рассказать о своей находке. Но, какой-то силе неведомой подчиняясь, не может даже двинуться, прикованный взглядом к трупу, разлагающемуся в воде. Это ведь его коллега? Тот самый, который обосновался в Намимори по приказу, не так ли? И вздрагивает, когда голос резкий и неровный раздается вдруг сзади: — Не следовало тебе тут находиться.