Между усмешкой и яростью

Людям кажется, что у Юки Савады нет забот в жизни, в душе ее поют птицы, и для каждого найдет ответ на любой вопрос. У Юки нет «забот» — есть Хранитель Тумана с улыбкой, что оттенки меняет слишком быстро, и новое лицо в окружении с невыгорающей смесью черноты по венам толчками густыми, плохими привычками, въевшимися в десны. Девушка фыркает куда-то себе под нос, не испытывая ни капли дискомфорта. Вообще-то, это называется преследованием и вроде как обществом порицается, но тому явно плевать. Вообще-то это ненормально, даже пугающе, о чем говорит ему Такахаси. На такое лишь поднимают бровь. Умещается в жесте куда больше, чем в сказанном. Он не в настроении и злится, чувства спрятаны так глубоко, что поверить можно — значения не имеет что-то подобное. И другие бы поверили. Ивасаки Макото. Парень, который не выпускает ее из виду, что бы ни случилось. Не так давно гнивший едва ли не метафорически и в подвале запертый. Упущенные шансы на успех шрамами цветут на бледной-бледной коже, уже не переплетаясь с гематомами, что зажили за время выздоровления. Он смахивает на ее тень, пугающую и молчаливую. И самое время звонить в службу спасения, потому что не тянет на хорошего. Взгляд грозно–безразличный. Низкий раздраженный голос и молчаливость, смахивающая на высокомерие слишком. Под взором его глаз посторонним неуютно и неприятно находиться, как в морге от ослепляющих светом белых ламп. Не смотрит на случайных людей, а если «счастливчик» все-таки находится — по определению под подозрением и возможная угроза. Считай, на шее все туже с каждым днем затягиваться петля будет. Разъедает все вокруг тяжелыми взглядами, намеками, грубостью и жестами за гранью фола. Оболочка для защиты врастает в самые кости, становясь его сутью, и Юки не то чтобы против. — И как долго ты собираешься трепаться? — спрашивает однажды Ивасаки. — Я что, уже надоел тебе? — в тоне Хранителя вина напускная. Макото с каменным лицом произносит медленно: — Я думал, это было понятно с самого начала. — Какой ты злой. — Поздравляю, слабоумный, ты узнал мой секрет. Савада привыкла, что ее Хранитель Тумана слишком бесцеремонный, но иногда это переходит всякие границы. И тогда кажется, что секунда каждая бесед с ним — пустая трата времени. Ее искренне удивляла его беспечность. Не могла понять, почему свое здоровье не бережет. Ходил в футболках несмотря на пасмурную или промозглую погоду, и, в конце концов, свалился с простудой на неделю–другую с температурой. Юки костерит себя — не заметила. Но еще больше — самого Такахаси, потому что утопающего надоедает спасать любому, зная, что он радостно побежит топиться снова. «Какого черта ты творишь?» — вертится на языке с привкусом досады горькой. Но, посылая к черту рассудительность, все равно достает микстуры и таблетки. Жизнь вошла в привычное русло после того, как приехала из другого города, принося с собой более-менее размеренный ритм, но это не могло длиться долго. В один из дней, когда возвращалась из магазина, около дома замечает незнакомых людей в черных костюмах, подозрительно покосившихся на нее. — Вход только для членов семьи Савада, — преграждает путь один из них. — Я Савада Юки. Они не союзники. Не хватало сотрудничать с «новыми друзьями» Тсунаеши, и последнее, что волнует — они вроде как в мафии на одной стороне. Мужчины смотрят с сомнением, но дают пройти. Оказывается, на стол уже накрыли. Пропускать прием пищи не видит смысла, да и не может исправить ничего — как будто бы позволили. Нана сообщит — быть нужно обязательно, и спорить с ней, на самом деле, не решался даже ее муж. Втянутой оказывается во все это, потому что они...семья? Так ведь положено называть тех, кто проводит время и живет вместе, зная друг друга? И неважно, что мания докопаться до тайн самых постыдных продиктована нежеланием уступать. Лязг столовых приборов по тарелке давит на уши, но это лучше тупых препираний. Девушка чувствует физически, как падает ее уровень интеллекта рядом с «гостями». — Ездила на олимпиаду? Просто скажи, что прогуливала и не хотела ходить в школу, — выпаливает Тсуна как на духу. — Лучше за своей успеваемостью следи. — Я не... — Отвали, — надавливает на слово, надеется, что это оттолкнет. Делает большой глоток того, что было в кружке. Глотка должна пламенем гореть, но не ощущается что-то. Вместо этого стекают по пищеводу все те слова, которыми давится-режется-колется. И Тсунаеши в два счета вскипает. Будто фитиль кто-то поджигает: — Мне ясно, что ты ведешь себя отвратительно. Знаешь, мы считались с твоим ненормальным Хранителем, хотя из-за него в доме теперь стало неспокойно. Так ты еще кого-то подобрала. Повисает тишина. Вязкая, скользкая. Та, что между зубов застревает, проникая в поры и забивая легкие. Слово режет слух. Подобрала. Скребет внутри, протест выражая. Как если бы кто-то выразил мнение, что дочь «уважаемого» Савады с пола грязь собирает. А те, на кого время тратит — не самая лучшая альтернатива. Как оскорбление, в лицо брошенное. Напряжение, повисшее за столом, вмиг эфемерно-теплую атмосферу нарушило. Мимолетно замечает, как Тсуна хочет сказать что-то еще, но в последний момент передумал, когда напоролся на ее взгляд, вцепившись в салфетку. — Надоедливый. Наверное, это срабатывает. Не уверена — особо не смотрела. Встает и уходит, пока не сделала то, о чем пожалеет. Уже утром следующего дня в гостиной при знакомстве бывший ученик Реборна попытался то ли руку пожать, то ли еще что-то сделать, но запнулся и полетел на пол. К нему тут же поспешили на помощь, слушая неловкие извинения. — Сестра? — хлопает ресницами блондин. — Вы такие разные. Они — разные настолько, что режет глаза. Тсунаеши мечтает о вечной и незыблемой любви, любит касаться нежных бутонов цветов — тайный подарок понравившейся девочке и играть в прятки с утренним солнечным светом. Пораженный «чумой» мир ему не подходит, но он старается. В болоте барахтается и совершенно невдомек, что движения лишние только сильнее в топь утаскивают. Прежняя жизнь в спокойной обстановке уже невозможна, но продолжает воздушные замки строить, где будет семья, дети, обязательно какой-нибудь питомец — все, как в блевотных и прекрасных телесериалах и мечтах. Юки новые уровни дерьма постигает, с пути не сворачивая. Они — разные. Оспаривать этот факт только закостенелый глупец решится. Дино Каваллоне из тех идеальных с виду мужчин, которые галантны и вежливы. Он рассеянно касается пальцами время от времени своей татуировки на шее, а светлые волосы при каждом движении ловят свет утреннего солнца. Поддерживает имидж «неуклюжего босса» — спотыкается на ровном месте, задевает вещи, моментально летящие на пол, и еле успевает схватиться за перила лестницы, восстанавливая равновесие. Ему отчего-то так важно оставаться боссом-с-проблемой-координации, вызывать у людей вокруг тепло в груди, даже когда в этом нет необходимости. Каваллоне мягко улыбается, а его смех под потолком напряженно где-то концентрируется, словно радиация, которая однажды обрушится людям на головы. В доме смрадно, душно и разъедает едким чужим присутствием. — Юки–чан, стоит быть осторожнее. Тут слишком много прилипчивых микробов, — ее Туман появляется внезапно, как и всегда, как только получилось из дома выйти, направляясь в школу. Замечает и Ивасаки, привалившегося спиной к соседнему забору и не реагирующего на шумную толпу. Мужчины на улице теперь внимательно следят за теми, кто маячит за ее спиной. Она идет вперед, не останавливается. Тсунаеши вздрагивает, когда их процессия мимо проходит, вцепившись в Гокудеру, что уже хотел разразиться тирадой гневной. Думается, от мафии и людей отца, наступающих на пятки, сбежать значительно легче, чем от ядовитых ухмылок и стали в глазах, надежно припрятанной. Улыбка Такахаси говорит: «все твои тайны и сколы за любыми выходками вижу». Взгляд Макото говорит: «не сбежишь, пока из тебя все не вырежу». Юки Савада же глаза за челкой прячет. — Интересно? — прозвучало от Реборна, прыгнувшего на забор, разместившись около Каваллоне. — Это Семья странной Юки. Дино отстраненно ведет плечом: — Мне показалось, они готовы меня кнутом моим задушить или спичку кинуть. — Тебе не показалось. Узнать еще в школе, что многие всполошились из-за местной банды, которая свои порядки диктовала, и на которую теперь боялись лишний раз наткнуться, когда те успели у группы школьников отобрать ценные вещи, покалечив, да и других пострадавших от них было достаточно — уже не казалось необыкновенным событием. Когда живешь с неугомонными людьми, и не к такому привыкаешь. Ей до смешного такой расклад событий противен. — Куда-то собралась? — не смотря на требовательность в голосе, Реборн так безмятежно гладил ящерицу на своем плече, будто тут обсуждали какие-то мелочи. Проницательность Аркобалено на раскаленные щипцы похожа, проникающие в самые потаенные углы души и вытаскивая все, что скрыть хочешь. Это раздражало. Как сейчас. — Не твое дело. — Звучит как угроза, — отвечают, даже не смутившись. — Хочешь отделаться от меня? Скажи правду. — А ты расскажешь о том, что творится в городе? — щурится Юки. — Всегда же в центре событий, это не может быть совпадением. И не говори, что мафиозные шайки слетаются сюда как мухи на твою красоту. — Это вызов? Приму с радостью. — Прямо веет энтузиазмом. — Еще как. Хочу посмотреть на то, как лучшая ученица школы Намимори останется позади глупого Тсуны. — А я хочу посмотреть, куда тебя заведут твои бестолковые попытки поставить мне подножку. Репетитор лишь смотрит испытывающе, нетипично застыв, как не смог бы обычный человек застыть. И не поймешь ради чего, собственно, все это затевал. Юки же детали подмечать умеет, жизнью в доме битком набитыми людьми выученная. Подмечать и делать выводы, получать ответы на многие вопросы свои без экстрасенсорики всякой. Он всегда подходит слишком близко, будто нарочно, солнцем своим пагубным отравить желает. Юки Савда терпеть не может креветки в чесночном соусе, опенинги к компьютерным играм и долбанного Реборна. Креветки в чесночном соусе — за то, что сраным запахом чеснока пропах весь дом, когда мать решила приготовить что-то из итальянской кухни, узнав о приезде Дино Каваллоне. Опенинги к компьютерным играм — за то, что их втихаря Тсунаеши слушает на повторе, аж вымораживает, натирает мозоли в раковинах ушных. А с Реборном и так все понятно, у него на пластиковом лице написано: «попробуй и бумерангом вернется вдвойне». Внутри все вопит от желания выплеснуть эспрессо в нахальную физиономию. Чтоб удавился нахрен. Чтоб знал, как действует на нервы. Чтоб увидеть, что прячется за провалами черных дыр, как за маской. Мальчишка Савада для вообще для всяких преступников на помеху непохож. И с виду-то хлипкий, с узкими плечами и не знающий жестокости живой. Но преимущества тоже были: по части бега составил бы конкуренцию любому атлету, неплохо развитая мускулатура рук и так улыбается солнечно, что даже профи Реборн в ответ усмехается. Но такому доброму и мягкому все равно без должной подготовки в преступных кругах крышка. Не спасет ни «пожалуйста» с дрожью в голосе, ни природное обаяние — на такое не каждый ведется. И даже милая мордашка, из-за которой в детстве пророчили модельную судьбу, если сумеет выиграть. База Момокекаи в районе подальше от благочестия, заставленная машинами, что только боком удается пройти, кажется лучшей идеей, чем набат в ушах да гул голосов на улицах. Юки протискивается-проталкивается мимо бурно что-то обсуждающих людей в середине коридора, то ли кривясь, то ли поморщившись, кто выразил недовольство или решил — хорошим планом было толкнуть ее в ответ. Когда раздается присвистывание, решает — именно этого ждала; ради встряски эмоциональной сунулась в болото, чтобы найти катализатор собственных негативных эмоций. Бандита толкает к стене, что до этого хотел то ли путь преградить, то ли поиздеваться, уверенный в женской слабости и хрупкости. — Если не хочешь, чтобы тебе что-то отрезали и запихали прямо в рот, то отведи прямо к вашему главарю, — на этих словах мужчина дернулся, но блеснувший нож перед глазами не дал совершить задуманное. Не стал испытывать судьбу и повел их по лестнице наверх, указав на дверь с правой стороны. — Спасибо за сотрудничество, — Туман вырубил провожатого, с грохотом повалившегося в открытую дверь и заставляя присутствующих там вскочить на ноги и кинуться на них. Якудза сделал замах, целясь в лицо, но Савада ушла от столкновения, наклонив голову в сторону. В ответ нанесла удар основанием ладони снизу-вверх в лицо противника, от чего он растерялся, и, пошатнувшись, чуть склонился вперед. Не теряя ни секунды, схватила за плечи, потянув сильнее вниз и с силой ударила коленом в живот. Мужчина полетел в сторону стеклянного стола, сбивая все что на нем есть своим телом, и, разбивая вдребезги. Со спины кто-то резко вцепился в шею, а другой хотел нанести удар битой, но Такахаси пару раз постучал по чужому плечу. Стоило только преступнику с оружием обернуться — врезал нападавшему по лицу несколько раз. Почувствовав, что хватка врага позади чуть ослабла, Юки заехала локтем куда-то в бок, а чужую руку вывернула, слыша болезненный вскрик. Навалившись всем телом назад, уронила их обоих, завершая борьбу еще одним ударом в челюсть. Поднявшись и оттряхнув одежду, замечает в дверях очередного мафиози с перекошенным от гнева лицом. — Вы кем себя возомнили? Позади него раздались шаги, а после — впечатали лицом в стену, по которой съехал без сознания, оставляя кровавую полосу за собой. — Мерзость, — встряхнул пару раз рукой Макото. Дверь рядом распахнулась и ввалился Тсунаеши. У него почти щенячья привязанность к своим друзьям и бабочки гигантские обнимают ребра. У Тсунаеши генератор где-то внутри зашит. Душит-давит дружбой всех. — Что вы делаете? — ему не хочется устраивать концерт, но, видимо, только один скучающий взгляд стоит любой истерики. — Это неправильно. Говорит это, повторяет, убеждает, надеясь, что слова обрастут породами горными, осколком скалы станут или камнем — на вид чем-то нерушимым похожее. В конце концов, такое способно рассечь что угодно. — Это неправильно, — повторяет он, кусая губы. — Неправильно создавать проблемы другим людям на ровном месте, — кидает Юки. Глаза Савады лезут на лоб. И, признаться, зрелище того стоит. Мальчишка удивленно открывает рот, воздух хватает, как выброшенная на берег рыба. — Хотел бы, чтобы ими занялись твои подчиненные? Школьник заметно бледнеет — такая перспектива его не радует совершенно, поэтому умалчивает о мафиозных разборках. Но быстро справляется с собой, сердито вспыхивает красными полосами: — Они моя друзья, а не подчиненные! Девушке не обязательно показывать сообразительность и свой ум наглядно, хотя не исключала: иногда этим дразнить его что-то вроде маленького хобби, отдушины от постоянных изнурительных гостей в их доме. И пока тот вскипал, без зазрения совести пользовалась представившейся передышкой. Тсунаеши со своей нежностью и падкостью на каждый вздох о боли от Гокудеры — мгновенно подлетает, принимается обрабатывать ранки на костяшках так внимательно, взволнованно и заботливо, ну точно няня сердобольная. Интересно, того, кто станет покушаться на его жизнь, тоже будет жалеть? Наверное, да, раз доверяет каждому встречному. Раз спит где попало, не подозревая о том, как косятся на открытую шею и жилку сонной артерии. Юки ленивым движением стирает большим пальцем с щеки попавшую кровь. У Тсуны после вмешательства репетитора в клочья разорванные брюки, а новая рубашка на лоскуты будто срезана. — Они же без оружия. И не стали бы причинять вред. В глазах Юки читается насмешка, когда произносит: — Не стали бы причинять вред? Пять минут назад ты кричал совсем другое. Тсунаеши же весь такой из себя за слащавый пацифизм и мир во всем мире. Весь такой из себя улыбка с ямочками и голос негромкий, карамельный совсем. Весь такой из себя боьшими глазами хлопает. Вдруг чувствует, как по коже тянет-зудит катастрофически что-то, принося легкое умиротворение, и не понимает почему. — Правильно, — кивает она. — Если хочешь сказать хрень, лучше закрой рот, пока не поздно. Разумный выбор. — Все-все, нам пора, Юки-чан, — ее подгоняют в спину прочь из комнаты. Рамки, выставленные ею же, рушат каждый раз, с чувством тянут привычное осточертевшее «Юки-чан», пока та успевает только возмутиться на подобную наглость. — Эй! Злое цыканье Ивасаки в сторону кучки собравшихся подростков поставило точку в разговоре, и он быстро нагнал ушедших, больше не проронив ни слова. В коридорах валялись избитые якузда в бессознательном состоянии. И сомневаться не приходится, кто руку приложил. Уже дома Савада вспомнила, казалось бы, незначительную деталь, сейчас заигравшую своей важностью. Сначала подумала, что кто-то из Хранителей Тсуны воздействовал тогда в здании своим пламенем, не дав конфликту разгореться, но едва заметная волна, пробежавшая по телу, им не принадлежала. Ведь ее пламя не стало недовольно ворочаться, сжиматься-разжиматься, как было на тренировках с Реборном, где Хранители Тсуны с переменным успехом зажигали свое. Ведь в баре, где проходило лечение Ивасаки, на деревянном низком столике лежал знакомый чехол — ее Хранитель прихватил из заброшенного дома, когда вытаскивали парня. И черные ножны с резным белым узором, сыгравшего при приглушенном освещении шутку и поймавшего голубой блик. Точно охотник доверчивую жертву нагнал и застал врасплох. Как ранее мелькнувшая сталь в глазах владельца, так и его оружие может посоперничать с острым взглядом, бликуя до рези, стоит только обнажить клинок. Вот тогда Юки увидела похожий голубой. В разводах на стеклянных витринах. В лужах на темном асфальте. И на мгновение прорвавшейся искре в мужской руке, перетянутой несколькими слоями белой-белой тканью бинта до того, как в лечебный сон погрузился. В своей комнате на постели находит коробку, так странно приковывающую к себе внимание. Саднило от желания узнать, что там: чья-то подлянка или просто выброшенный хлам — не разбирается и сразу же к ней руку протягивает.