Между усмешкой и яростью

Юки резко распахивает глаза, глотая ртом затхлый воздух, и видит перед собой лишь темноту. Совершенно не понимала, где она и что с ней произошло. Как будто именно из-за чьего-то спонтанного и необдуманного решения она оказалась здесь. Но, где? Она подняла руки и больно стукнулась кулаками обо что-то твердое. «Крышку», – подсказало сознание, – «крышку гроба». Стоило это осознать, как пришло ощущение нехватки воздуха, при каждом вздохе легкие больно отдавали. И ощущение становилось вполне реальным. Она смогла вытолкнуть тяжелую крышку из камня вперед, и та с громким стуком упала на землю. Стоило этому произойти, как Юки сделала несколько глубоких вдохов. Ухватившись за край холодной поверхности, она спрыгнула с продолговатого камня, на котором находился гроб, спустя несколько минут. Вместе с воспоминаниями пришло осознание – она умерла. Ее похоронили. А ее тело должно было уже под слоем земли разлагаться. Но нет, она здесь. – Какого черта? – прошептала, осматривая себя и не примечая никаких увечий. В небольшом гроте, в котором она оказалась, нет ничего. А единственный выход – путь наверх, откуда лился едва заметный свет. Подняв голову вверх, она видит только черные тучи, что нависли над бездонным небом. Повсюду стояла тишина. Не было слышно ни пения птиц, ни завывания ветров. Не было людей, голосов или шума. А главное – рядом не было ее Хранителей. Юки прикасается к камню, чтобы взобраться наверх, когда под ее подошвами сыпется каменная крошка. «Юки закашлялась, когда от порыва ветра поднялась пыль, что через разбитое ветровое стекло попала в салон машины. На свалке машин она – не кукла, не из фарфора, и посадить её в клуб чайной церемонии или икебаны, а после школы с лучшими подругами с ленточками вышивать сказочные картинки – не для нее. Скрепя зубами один из механиков разрешает ей коротать здесь время. Может быть из-за того, что она оказывается здесь единственной, кто не задает кучу вопросов и не мешается под ногами. Она привыкает к гари, к запаху машинного масла, к поломанным двигателям и к тому, что по утрам сюда тащат с грохотом всякий хлам. Савада здесь со своим ростом едва ли дотягивает до бока грузовиков. Механик говорит, что через неделю она отсюда точно сбежит. Савада же не обращает внимания на нелестные комментарии, смешки, уставленные в ее сторону указательные пальцы. Она, в конце концов, может быть и единственная девчонка среди автомехаников, но предлагать сходить в кино на какой-нибудь романтический фильм или комедию будут точно не ей. Киоко будут; Киоко рассмеется звонко и с радостью подколет яркими заколками волосы. Для кого-то важные вещи – это полированные до блеска туфли, запертые в бутылках экстракты благоухающих запахов на столе матери, которые втайне от нее наносят на себя руки прилежной дочери, сладкая персиковая помада, скользящая по губам и выходящая за их контур, заставляющая смеяться своему отражению в зеркале. Но все эти девичьи прелести не сделали бы Юки прекрасной. Не сделали бы ее любимой. Свободное время все по-разному проводят. В конце концов, вечером она снова уйдет из дома, прошмыгнет на свалку и залезет в салон какой-нибудь машины, где ее настигнет сон. А утром усядется на металлическую крышу и будет смотреть на то, как занимается рассвет. В конце концов, даже если бы ее и пригласили в кино, она бы от подобного просто отмахнулась». Юки подтягивается вверх, делая еще один рывок. «Ей говорят, что она не протянет больше двух недель. Она привыкает и к тому, как часто здесь бывает Блейк. Кто-то обронил, что в молодости мужчина был достаточно умен, чтобы поступить в любой престижный университет, но отчего-то выбрал другую дорогу, а теперь ошивается здесь, среди неучей. От него всегда пахло дымом от выкуренных сигарет, и окружающие возмущались, задыхаясь от запаха крепкого табака, удушающе-ядовитого, пар которого он выдыхал на своих собеседников. План не пересекаться с ним и не разговаривать трещит по швам. Он хватает ее за запястье, когда она сталкивается с ним с ним ночью на свалке, в очередной раз не ночуя дома. У него помятый вид, а еще цепкий взгляд и пальцы, которые слишком сильно сжимают. Каким-то немыслимым образом он сажает ее в машину, а сам оказывается за рулем. Юки медитативно сверлит виды за окном. Мысленно готовится огрызаться, защищаться, но он ничего не говорит про ее бледность и темные круги под глазами. Не говорит, что она здесь выбивающаяся и выпадающая. И даже не спрашивает, почему она здесь, а не вместе со своей семьей в теплом и уютном доме. Почему он тут торчит – вопрос. И она точно вслух его не задаст, потому что не собирается копаться в чужой душе. – Куда мы премся? – Неверно. Едем. Правильнее будет спросить: «куда мы едем?». – И куда мы едем? – Есть дорога за пределами города. Еще один шаг наверх. – И? – Умерь свою подозрительность, малявка. Короче, эта длинная-длинная дорога и там нет ни одного поворота или съезда, слышишь? Ни одного. Мы вместе обкатаем эту трассу. Я научу управлять тебя этой железной придурью. А потом меня прибьет какой-нибудь недовольный пешеход, – Блейк смеется». Рука соскальзывает с плоского камня, но Савада успевает ухватиться за выступ чуть ниже. «Она с непониманием смотрит на механика, который прячет глаза, но выдавливает сквозь силу слова, что ломают что-то внутри: – Он попал в аварию. И скончался на месте». Нога теряет опору, и Юки рухнула вниз, приложившись спиной об землю. Она зажмурила глаза, пытаясь собрать свое сознание. «Лепестки сакуры, срывающиеся с деревьев при порывах ветра, кружились и затмевали собой старые могилы. Она тихо проводит время на кладбище в кругу вечного покоя перед могильной плитой. – Съезди в Салерно. Юки вздрагивает. Вертит головой, осматривая местность. Пусто. Никого. – Пройдись по улицам, – снова предлагает голос в тишине. Перед глазами вспышкой случайного мгновения встает картинка многолюдной площади, где среди неразберихи на ее обувь то и дело нечаянно наступали взрослые и вызвали этим глухое раздражение. Нещадно припекало солнце. Была середина лета. В это время город невыносимо яркий. Шумные улицы, туристы, жители города сплетались и образовывали оживленный поток. Все вокруг, казалось, то и дело причитали и жаловались, ожидая, когда немного отступит солнце, и город перестанет пылать. Почему именно этот момент? Почему середина лета? Салерно в такое время не нравился ему больше всего. Вслух он этого никогда не говорил, он вообще много о чем умалчивал, но Юки на удивление чутко видела и понимала такие вещи. К примеру, как он натягивал козырек кепки по самые глаза, пытаясь скрыться от слепящего света. Савада горько усмехается. – Ты всегда ненавидел этот город, – девушка глядит в несуществующую точку перед собой где-то в пустоте. – Но тебе ведь нравится запах моря. Садись на самолет. Приведи мысли в порядок. Самая высокая точка, с которой был виден город и корабли – ее любимое место. Он это знал. Тут было что-то умиротворяющее, которое было странно найти в таком месте. И ей нравилось ездить по той стороне дороги, откуда можно было увидеть морскую гладь, простирающуюся на многие мили вокруг. И, правда, что ей сейчас тут делать? Наступили каникулы, а о том, чтобы побыть дома, можно забыть или послать куда подальше. И если уж она решила временно сменить локацию, то поездка туда – неплохая идея, если подумать. Всяко лучше, чем оставаться здесь. Собрать нужные вещи, оставить матери записку, что едет в летний лагерь. Выйти из дома, как только начнет рассветать. Купить билет на самолет. Заняться всем тем, на что у нее не было времени столько лет, и что в дни обыкновенной занятости у нее бы не вышло. Ей нравилась Италия, но она не скучает по Салерно. Она город этот и вовсе никогда не любила. Слишком много воспоминаний. И в то же время это место, которое было связано с ним. – Может быть наткнешься на моих родителей, – добавил голос, невольно вызывая в памяти мимолетный кадр, где на одной из улиц видит семейную чету. Этих людей Юки не знает. И узнавать не хочет. Когда-то те отвернулись от собственного сына. Как он позже отвернулся от них, когда они посещали тот город, переводя на нее свой взгляд. Кварц? Олово? Или сталь? Она не знает, но безотрывно смотрит, пока он не тянет губы в кривой улыбке, потянув ее в противоположную сторону. Девушка раздосадовано поджимает губы. Голос – плод ее воспаленного сознания, призрак прошлого, что принес ей тоску, снова вскрывая старую рану. – Тебя ведь здесь нет,– шепчет она, начиная злиться. И даже не уверена, а злость ли это? Или обида? – Нет, – подтверждают ей в ответ.– Но ты ведь это и так знаешь, верно? – Зачем ты здесь? – голос предательски дрогнул. – Я в твоей голове, малявка. Она не видит его лица, но все-таки может себе представить, как он закатывает глаза на очевидные факты. Хмурился, когда она не могла поднять тяжелую большую коробку с запчастями, поэтому ей приходилось волочить по земле. Та гремела содержимым, действуя ему на нервы и заставляя выдыхать заковыристые ругательства, вызывая у Савады веселье. Но прекрасно понимает, что тут никого нет. Только пустота. «Я скучаю, Блейк», – срывается в мыслях. «Знаю», – тихо отвечает ей так, словно хотел ей помочь, если бы только мог. Юки вновь бросает взгляд на мраморную плиту. Наваждение исчезло, оставляя после себя отвратительный привкус бессилия и пустоты. Привкус собственной крови и эхо его последнего взгляда. И в повисшей тишине, когда уходит девушка, раздается скрип сухого дерева – как не сдержавшийся всхлип, а следом за ним – тихий плач, обрушившийся с небес в форме дождя». Савада вцепилась в землю, утопив в рыхлой почве свои пальцы. Та забивается под ногти, пачкает одежду. Лишь поднявшись на ноги и окончательно выпрямившись через угасающую боль, она снова взбирается наверх. Надеялась, что увидит хотя бы лес или какие-нибудь здания, но перед глазами простираются выжженные земли, зияющие чернотой. Надежды не оправдываются, надежды в лицо лезут пеплом и запахом гари. Запахом крови, смерти, страха. Если все это в колбе парфюмера смешать, можно аромат гнили ощутить (трупы, найденные около горящего бара, пахли также), так и норовя полностью обоняние отключить. Она делает шаг. И еще. Иссушенная почва под ее ногами шуршит, а зола к подошвам липнет, оставляя безобразные и чернильные кляксы. Воздух тяжелый и густой, застревал в легких, будто впивался ядовитым жалом, заставляя поплатиться дорого за каждое оброненное слово или глубокий вдох. Оружие молчит, остается холодным, сколько бы она ни пыталась влить в него пламя. На ладони же то вспыхивает, то гаснет. Будто тьма кружит над ней голодная, алчущая, которая готова любой свет поглотить. Через пару часов удается найти несколько старых проржавевших машин, среди которых находит одну, которая могла бы быть на ходу. Не получается. Машина не заводится. Юки пытается снова и снова, но результат остается тот же. Капот захлопывается с грохотом, и Савада вымешает злость на металлической поверхности. Бьет раз. Другой. Еще один. И кричит. Похоже, мощным потоком прорвалось наружу все, что копилось за это время. Вся боль потери, все отчаяние и безысходность выливались из нее, а внутри разрасталась пустота, заставляя чувствовать себя совершенно одной в этой мертвой пустоши. «Блейк не отрезал ничьи пальцы и не скармливал их дворовым собакам. Не топил города в крови, а из живых людей не делал мишени. Он рявкал на других парней, хотя им полезно было бы такое. Вывел из строя подъемный кран для машин, и пришлось ремонтировать. Когда приехали с проверкой, то он чуть не выдал много нелицеприятных слов, хорошо, что механики вовремя перехватили беседу. Праздники в Намимори принято было отмечать в кругу близких людей и родных. Часто можно было встретить детей, бегающих между взрослыми и заливисто хохочущих. На площади выступали артисты, которые развлекали жителей. Их не интересуют подозрительные типы, смешавшиеся с толпой, не волнуют проблемы назревающих войн в преступном мире и подобное – они просто проводят со своими семьями вечера, гуляют с детьми по ярмаркам, играя с ними и веселясь. Танцуют на праздниках и дарят подарки, рассказывают, как провели дни в учебных заведениях, на работе или в поездке. Так поступают в обычных семьях. И нет – это идиллия не для Юки, а для Блейка – тем более. В один такой вечер он протянул ей половину шоколада с ванилью, аж зубы сводит. – Ты можешь идти только вперед, не сворачивая. Только вперед. Малявка, жизнь одна. И ты должна прожить ее, не сворачивая с намеченного пути. Ты хочешь увидеть мир? Заняться музыкой, рисованием, коллекционировать редкие антикварные вещицы? Купить большой-большой дом? Взять все, что может предложить тебе этот мир? Так бери. Бери и не вздумай жалеть». С губ Юки срывается глубокий выдох. «Блейк знал о машинах многое и предугадывал заранее, что именно и как скоро что-то в них выйдет из строя. Мужчина учит ее, как устранять поломку, как управлять машиной. Юки принимает каждый его жест, как бесценный момент, и старается запечатлеть его в памяти по секундам. – Вот так. А теперь переключай передачу. И с днем рождения, малышка». Это воспоминание было одним из самых ярких. Первый раз, когда он поздравил ее с днем рождения. Этой даты с тех пор она не забывала ни разу. Порой эта память приносила ей много боли, но она научилась с ней жить, как сейчас. Иного не оставалось. Со временем этот день стал днем памяти вместо дня боли. По ночам она мчалась по трассе, пытаясь хотя бы на мгновение вернуть ту прошлую жизнь, в которой он был рядом с ней, в которой он дарил ей лучшие дни рождения. Безумие – верить, что уроки вождения что-то значат. Но для нее они значили больше, чем можно себе представить. Пальцы сжимают ручку. «Ты справишься. Только не сворачивай». Юки поворачивает ключ и нажимает на газ. Пейзажи не меняются даже спустя несколько часов. Юки закладывала опасные виражи на виднеющейся в свете фар выжженной земле, время от времени подпрыгивая на кочке, то залетая в неглубокую яму. Справа от дороги простиралось ущелье – разглядеть из машины дно не представлялось возможным, но уже можно было представить, как от одного неумелого движения машина может полететь в пропасть, кувыркаясь. Через какое-то время стали попадаться пни, словно могильные надгробья, неясно белея. Затем деревья, перегородившие дорогу, и тогда машина с усилием виляла, натужно взревев, не сбавляла скорости. От неожиданности Юки напряглась – от плохого предчувствия или еще чего, не разберешь. Она резко вдавила педаль тормоза, и машина зашипела, оставляя на сухой дороге тормозной след. Впереди что-то с грохотом взорвалось, застилая обзор. Девушка крутанула руль. Из-за резкого движения машина пошла вперед юзом, а следом – треск железа, мнущегося, как бумага и хруст стекла, что посыпался на нее. Громкий скрежет, будто днище машины пытались вскрыть и добраться до водителя, и тут машина рухнула с края обрыва, закрутилась по склону. С силой Юки швырнуло вперед, но ремень безопасности умудрился держаться до сих пор. Стекол в боковых окнах уже на третьем перевороте не осталось. Лишь кое-где торчали гнилыми зубьями осколки. На некоторых она увидела следы крови и обрывки одежды. Оставалась надежда, что ремень до приземления не лопнет. Хотя, она как следует уже приложилась головой, по затылку и виску стекало липкое и горячее. Еще, кажется, на руке скоро будет виден огромный синяк с кровавыми разводами, что оставили после себя осколки. Могло быть еще хуже. Вообще-то еще может. Машина, вздрогнув в последний раз, остановилась, приземлилась на все четыре колеса, превратившись в груду ободранного металла. Подобие везения. Не хватает только вверх ногами повиснуть и ждать, пока кто-нибудь поможет. Скорой помощи, конечно же, не будет. Стиснув зубы, Юки попыталась вытереть лицо рукавом куртки. Воняло запекшейся кровью, бензином, древесиной и чем-то резким, напоминающим дешевую краску или растворитель. Девушка умудрилась дотянуться до ремня безопасности, и тот щелкнул на удивление сразу, высвобождая из плена. Где лента врезалась в тело, хоть и через куртку – болело, и Юки поморщилась, когда при едва заметном движении боль дала о себе знать. И, похоже, везение на этом закончилось. Дверь не поддалась, когда она дернула ручку – намертво заклинило замок. И неудивительно, ведь остатки боковой двери и окна, искореженные до неузнаваемости теперь впору открыть только с помощью гидравлических ножниц. Где было лобовое стекло, пестреющее трещинами, можно рискнуть. Юки пробирается вперед, выбивая ногой стекло, которое сразу же поддалось, окончательно рассыпаясь и брызгая во все стороны. Пролезает в проем, проверяя наличие острых осколков и кусков металла, что могли плоть разрезать не хуже ножа. Соскользнув со смятого капота, она упала на землю – мокрую и воняющую едким бензином. Юки пару раз тряхнула головой, пытаясь заглушить или вытрясти из нее размеренный стук. Не сработало. Стучало где-то в машине или возле нее. Савада попыталась подняться, и голова тут же закружилась, и она зажмурилась, заставляя разогнавшуюся карусель остаться на месте. И несмотря на это отошла подальше – на относительно сухую выжженную траву. К горлу подступила тошнота. При лучшем раскладе будет всего лишь сотрясение. Послышался громкий хлопок – как выстрел, а из-под капота повалил черный дым. Не оставалось даже минуты, и Юки успевает убраться на достаточное расстояние, когда та тонет в оранжевом взрыве. Она скорее улавливает, чем чувствует, что больше здесь не одна. Даже не меняется в лице, когда с неба начали лететь горящие снаряды, которые заставляли землю содрогаться и полыхать. Пули свистят у нее над головой через завесу от взметнувшейся земли, но не было никаких требований. Скорее всего, получили приказ стрелять на поражение. Новый выстрел – и Юки точно ошпаренная отшатнулась ближе к завесе, которая еще не успела рассеяться, поэтому перекрывала худо-бедно обзор. Девушка крепче сжимает рукоять пистолета. Щелчок. Раз. Другой. Появляется дикое желание зашвырнуть бесполезный предмет куда подальше, но пересилив себя, Юки быстро убирает его в кобуру. Метр. Еще один. Десяток. Сотня. Тысяча. Сколько? Сколько нужно, чтобы оказаться в безопасности? Рядом врезается снаряд, земля содрогается и координация рушится. Девушка чувствует, как один из мельчайших обломков успел все-таки ее зацепить – прошелся чуть выше брови разрезом, из которого кровь теперь стекала и стремилась с правой стороны перекрыть обзор. Бессилие тянет к ней долговязые руки с крючковатыми пальцами, хватает за плечи, руки расцарапывая, и хочет утянуть за собой в пустоту. Старается движения сковать, расползтись по всему телу. Будто в ответ на это воздух за ее спиной задрожал, заплясали всполохи огня меж спутанных локонов и на кончиках пальцев. Пламя ударило по врагам, как злая плеть. Под ее взглядом кожа чернела, валились наземь тела, а лица чужие становились пустыми. Вспышки в их глазах яркие сменялись зияющей черной бездной. Юки обернулась на крик и ее губы скривились. Кого-то из врагов вырвало, ведь грязь была пепелищем чьих-то останков, в которой увязли его руки. Запах крови витает такой, что не вытравить. Разъедал мысли, придавая им форму, причудливую в своем уродстве. Словно ее погружали в кровавую пучину, где со дна поднималась вся мерзость и грязь. Она видела, как огонь прокладывал путь к своим жертвам, в которых бурлило отчаяние. Кожу на щеке и виске стянуло от высохшей крови. В зареве битвы она не слышала, что они кричали. Кто-то звал ее? Почти заложило уши, а боль не давала думать. Гарь, затянувшая небо, враждебная и плотная, душит последние проблески надежды, и Юки тянет руку вперед. Пламя ответило на ее зов, вспарывая и рассеивая весь смрад, заглушая голоса. Потом были крики, мышечная дрожь в предсмертной агонии близко, повсюду. Пламя Юки развеяло над пустошью вражеский прах. Она качнулась, разворачиваясь и замечая тех, кто не сбежал с поля боя. Враг жалит пулей, и Юки парировала, сжигая ту в пламени, но это стоило ей немыслимых усилий. Она не успела. Тьма поглотила ее, разлился страшный шум в ушах, давящий на перепонки. А следом – глухой грохот. Все стало нереальным кроме боли во всем ее многообразии тонов и оттенков.