Между усмешкой и яростью

Будущее.

Все плывет перед глазами. Сворачивается мир в темный тугой комок с редкими пульсациями белого света. Больно режет по ушам тишина, а деревья в окне теряют свои очертания в ночи, заостряются и вытягиваются, тянут к нему зубья-ветви. На сообщения никто не отвечает, игнорируют, как и то, что не берут трубку уже который день к ряду. Мужчина морщится и зажимает ладонями уши. Но шепот все равно пересиливает, повторяет: ее нет, нет, нет, нет, нет. Нейролептики сменяют антипсихотики. Он не спит сутками, ни своего тела, ни себя не чувствует. Бьет кулаком замыленное стекло до тех пор, пока от боли не начинает неметь рука. Кожа свисает ошметками с искореженных пальцев, костяшки – в пыль. Он кусает щеку изнутри, когда отражение из разбитого зеркала, потерявшего пару крупных осколков, смотрит чем-то смутно знакомым существом. Память – все равно что мятая и зажеванная фотопленка, жалкие обрывки вместо кадров целых. Где ты? Знакомое лицо на экране телефона смотрит на него сюром с другой планеты. Неужели сегодня Хэллоуин? Чья-то дурацкая шутка? Голубые глаза смотрят со знакомым вызовом. Ты видишь меня? На секунду кажется, что это игра. Прятки стремные, в которых участь выпала безвольным водой быть. Только она нигде не находится: ни в кабинетах, ни на улице, ни в телефоне. Он набирает еще раз, еще, еще и еще, бесится с каждым долгим гудком и голосом механическим, что одно и то же повторяет. Ждет, ждет, ждет, когда затянувшаяся шутка кончится. Но она не заканчивается. Те же глаза насмешливо смотрят на него спустя еще месяц, два. Она нигде не находится. Ты видишь меня? Пытается вычитать ответ в водах океана ее прищуренных глаз, но видит то же, что и в их первую встречу. Где ты? А ты попробуй угадай. Телефон летит в стену, разбиваясь вдребезги. По ночам он не мог уснуть, направляясь в западное крыло дома, где всегда было пусто. Проскальзывая в кабинет, чувствует, как напряжение немного, но покидает его тело. Здесь он часто играл с раздражающим напарником дуэтом, в то время как девушка наблюдала за ними, отложив все свои дела. Он посмеивался, глядя на сосредоточенное и нахмуренное лицо чистоплюя. Их босс же с интересом смотрела, как он через тихие ругательства сжимал уверенно в руках скрипку, хоть играл на ней меньше года. Сейчас он снял чехол с рояля, взметнув столб пыли, и сел на скрипучий стул. Коснулся клавиш инструмента. Самоучка, который удовлетворенно кивал, когда получалось сыграть особо сложный мелизм. По помещению разлетелась мелодия, нарушая мертвую тишину этой части дома. Внутри все успокоилось, а дрожь в руках постепенно прошла. Он играл уверенно ту самую пьесу, что они так любили повторять перед ней. Закрыв глаза, не стал удерживать в себе эмоции, невольно двигая головой в такт музыке. Вдвоем они играли часть произведения с чувством, живо. Та самая кульминация, которую она так любила в их исполнении. Он затаил дыхание, но никто не вступил на том моменте. Не начал партию скрипки. Не улыбнулся. Ее нет. А скрипка покоилась где-то в старом шкафу. Продолжая играть, он до боли прикусывает губу. Клавиши рояля расплываются перед глазами. Ничего не видно. Она хлопала им, не сдерживая радости, кода играли последнюю ноту, а он шутливо кланялся под едкие комментарии остальных. В конце он замедляет темп, пока не сыграл последний интервал. Стул падает на бок, а крышка рояля с громким звуком падает вниз. Позже он в очередной раз проводит острым осколком по коже, удостоверившись, что нажимает достаточно сильно, чтобы выступила кровь. Каждый день, как по выстроенному где-то на подкорке графику. Сидел на полу, прикладывался к бутылке, резал кожу на внутренней стороне запястья, с каждым разом все ближе подбираясь к тому, что один из росчерков однажды окажется фатальным. Мысли сплетались в один ком, доводили до мигрени, стучали в черепной коробке так, словно силясь надвое ее расколоть. – Дерьмо, – сквозь сжатые зубы процедил он глухо, отбрасывая осколок в сторону и запуская себе окровавленные руки в отросшие спутанные пряди волос, крепко сжимая их меж фаланг. Спроси его, почему он не провел стеклом по коже глубже и сильнее в этот вечер – ответа бы не услышал. Он ни за что не признался бы в нем даже самому себе. Через несколько дней за сотни километров от поместья раздавались взрывы. Ворота резиденции обрушились внезапно от мощного потока пламени. Часть застигнутых врасплох мафиози рассыпались в пыль, другие были погребены под обломками рухнувших стен, выжившие бросились врассыпную, но далеко уйти не смогли. Воцарившемуся вокруг грохоту аккомпанировали перепуганные человеческие крики, треск снедаемых пламенем ошметков – каменных, железных, людских. Но внутри здания все молчало. Тсунаеши Савада появляется в дверях и сходит по ступеням вместе со своими людьми прямиком в объятия пыли и копоти. Он видит редкие просветы, видит на месте ворот зияющую дыру и бегущих от опасности бойцов Вонголы, израненных, сломленных и в ужасе от того, с кем им пришлось столкнуться. Так что не было ничего удивительного в их бегстве. К запаху грязи, копоти и гари примешалась вонь жженого человеческого мяса. Вонь, от которой у Тсунаеши рвалось наружу нутро. По своему ужасу соизмеримая с мертвецким смрадом. Он замер, не отнимая от нападающего хмурого взора. И был готов уверовать в любого бога, пообещать и сделать все, что угодно, лишь бы всего того, что сейчас разворачивалось перед ним, никогда не было. Лишь завидев перед собой неприятную глазу фигуру, все спокойствие сошло на нет. – Убирайся отсюда, – Тсунаеши бы принять вид более беспристрастный, но как, если он разозлился и скрывать даже не собирается. – Ты никого не потерял? – Только свое время. Секунды ожидания, казалось, растянулись долгими минутами. И когда все решили, что угроза миновала, незваный гость положил начало новой волне. – Нет, я говорю о маленьком принце, – Тсунаеши замер. – Рыжий, как его отец, любит сладости, спотыкается на ровном месте и плохо следит за своими игрушками. Мужчина достает из воздуха плюшевого небольшого льва. Светло-желтая грива испачкалась темной землей. Он кинул игрушку практически под ноги Саваде, который уставился на нее. – Что это? – прошептал едва слышно. Затем, словно сбросив с себя морок, он закричал. – Откуда это у тебя? – Ты ведь знаешь, не так ли? Разве не ты часто всем любил повторять, что вы с Девятым чем-то похожи. И так беспокоитесь о своем наследии. Но толку от этого богатства, если оставить его некому? Савада сжал кулаки, напряглись крупные мышцы его рук. – Я убью тебя. Уголок губ тянет смехом. Злым и пропитанным насквозь издевкой. – Можешь угрожать сколько влезет. Даже можешь разнести здесь все и попытаться добраться до меня. Но тебе ни за что не получится вовремя найти своего сына, чтобы спасти. Ты как предпочтешь: чтобы я прислал тебе его в коробках по частям или с перерезанной глоткой в карнавальном костюмчике? – Ты просто жалок, – выплюнул мужчина. – Чего ты хочешь? С лица противника сошло все веселье, а при взгляде на него будто распахнулась дверь в бездну. – Хочу, чтобы ты вспомнил. – Вспомнил что? – Несколько лет назад ты обманул пару мальчишек. Они были мелкими, сами нарывались на неприятности. Ты впустил их в свой дом, кормил, рассказывал забавные сказки и попросил только об одном, – собеседник видел, как шестеренки закрутились в чужой голове. – Ой, не припоминаешь? Ведь таких было много. Сколько афер ты провел с того времени? Сколько простачков развел? – Ты не имеешь права..., – выпалил Тсунаеши, грудь его прерывисто поднималась и опускалась, а взгляд то и дело возвращался к плюшевому льву. – Не волнуйся, твой наследник жив. Пока. Давай помогу освежить память. Ты назывался другим именем, последних двух ты нанял для слежки прямо из кофейни, в которую часто заходил. – Напротив парка, – быстро сказал Савада, – где часто собирались художники. – Именно. – Это было давно. – Ты обманул их, заставил поставить собственную жизнь на кон ради какой-то призрачной цели. Неудивительно, что каждый из них умер по-своему. Но у нас ты отнял все. – Так вот из-за чего ты все это затеял? Поэтому смотришь на меня с такой жаждой убийства? – Тсунаеши покачал головой. – Они всего лишь помогали мне присматривать за ней. И так случилось, что об этом прознали наши враги, которым они рассказали все, что знали из-за страха. Но можно ли в этом их винить? Я не сделал ничего плохого. Темная дверь в бездну приоткрылась шире, и он почти шагнул в нее. В его глазах Савада Тсунаеши – бесполезный и никчемный трус. Ему самое место в могиле, но никто из подчиненных за его спиной об этом не говорит. Они молчат, а их дражайший босс варится и практически закипает той самой непоколебимостью в своей правоте, которая стала проявляться с каждым годом все сильнее. Той самой непоколебимостью в своей правоте, которая скорее была свойственна его правой руке, чем ему. – Значит, тебе не повезло, – он широко улыбнулся, – и твоему сыну. – Ты врешь. Ему криво ухмыляются. – Я похоронил твоего сыночка, – наслаждаясь каждым словом, практически пропел мужчина. – Закопал живьем под землю посредине пустоши, где ничего нет. Все это время он размазывал сопли, плакал и звал тебя: «Папа, папа, мне страшно!». – Такахаси..., – позвал Сасагава Рехей с побледневшим лицом. Тсунаеши разламывает летящие в его сторону обломки железных ворот на куски, когда кидается на Изао. От него шел жар едва сдерживаемого пламени посмертной воли, он дрожал, а лицо исказилось от отчаяния и ужаса. – Скажи, где он! Сейчас же! – Назови место, где должны были проходить переговоры. – Я не... – Назови место, – повторил Такахаси. – А, нужна подсказка? В старшей школе тебя унизили, когда ты срезал с клумбы своей матери яркие цветы, пока она не видела, и принес обьекту своей любви. Ее группа поддержки заявила, что ты придурок, а твой уровень находится ниже плинтуса. Твоя жена до сих пор вплетает своим подружкам желтые ленты в волосы. Видишь? Я помню. Совсем просто. Тсунаеши отошел на несколько шагов назад, проводя рукой по непослушным волосам. – Оно находится..., – он дышал так тяжело, будто пробежал через весь город. – То место..., – и снова повернулся к Изао. – Зачем тебе все это? – Тик-так, маленький лохматик. – Я дам тебе поместье, влияние, должность. Все, что захочешь. – Верни моего босса домой. – Ей плевать на других, и ты это знаешь! Такая же, как и вы. Думает, что в одиночку сможет противостоять большому количеству врагов, а то и всему миру. Но у людей не на пустом месте появляются противники, готовые любым способом отобрать твою жизнь. Тебе ли не знать! – Ты ставил перед собой такие благородные и высокие цели. Спас десятки жизней, – вкрадчиво заговорил Изао, не обращая внимания на скопление оптических огней, которые загорелись на нем в хаотичном порядке, стоило приблизиться к боссу Вонголы, – но остановись и подумай, не стал ли ты слишком честолюбивым и самоуверенным? Смерть принимает разный облик. Как думаешь, как будет выглядеть твоя? – Говори быстро, где он? – прокричал Тсунаеши ему в лицо. – Где мой сын? Говори! – Назови имя моего босса и место. Произнеси их, как в шоу фокусники – будто заклинание. Хочешь вернуть свою плоть и кровь? Какое право имеет твой сын на свою драгоценную жизнь? Чем он отличается от нас? – Я не знаю, где оно! Не знаю! Не помню! Папа запретил мне участвовать, сказал, чтобы я зарабатывал репутацию и организовывал приемы, а он разберется с остальным. Я думал, что он вернется и обьяснит, но с тех пор я ничего о нем не слышал. – Ты ни разу о ней не вспоминал. – Пожалуйста, – прошептал Тсунаеши. – Не делай этого. Не становись чудовищем. Изао присвистнул. – Я умоляю тебя. – Не вижу что-то. – Хватит! – кричит Гокудера Хаято. Такахаси посмотрел на часы. – Столько пустой болтовни, в то время как твой сын лежит в полной темноте. Тсунаеши оглянулся на своих людей, закрыл лицо руками. Затем медленно отнял ладони, двигаясь неохотно, словно с каждой мышцей своего тела боролся, и опустился на колени. Изао видел, как Гокудера хотел рвануть вперед и поднять босса, но его удержал Ямамото Такеши. Видел, как подчиненные Вонголы кто поджал губы, а кто качал головами. Слабость никогда не заслуживала уважения в мафии, какой бы причина ни была. – Я умоляю тебя, пожалуйста. Он мой единственный сын. Позволь мне его спасти. Он посмотрел на Саваду Тсунаеши, вставшего перед ним на колени, с мокрыми глазами и болью, сквозившей сквозь следы слез на его лице. И растворился в воздухе, оставляя после себя только дым и смех, что впивался в сердца каменными болтами. Оставляя позади мольбы, слезы и крики. Мужчина перемещается с место на место, не связывается с другими хранителями, хотя знает, что остальные готовы его разорвать за то, что он решил действовать один, скрыв все детали. В памяти до сих пор остались свежи воспоминания, как он скреб собственное горло, оставляя на нем кровавые полосы, пытаясь отвязаться от удушающего облачного пламени. Носитель сего атрибута ступал в его сторону медленно, почти крадучись, как тварь хищная, загонявшая жертву, а в глазах можно было прочитать, что это всего лишь урок. Он не задерживается нигде надолго, продолжает искать, следует подсказкам, что оставил один из Аркобалено. Идея хреновая по многим причинам: сплошные загадки, шифры, связь с другими носителями пустышек. А еще он мертвый. Верде – ученый, убивший немало людей, ничего хорошего Вонголе не принес. Но так уж он был устроен – ему не было дела до королевской мафиозной семьи. В руках оказывается карт-бланш, и пламя внутри радостно скалится, когда ему удается добраться до пункта назначения. «Кишка тонка, чтобы убить кого-то». Руки до сих пор в крови. И он этими руками вонзает нож в голову тому, кто кинул подобные слова. Наслаждаясь, как череп трескается под натиском. Глубоко внутрь входит нож, разрывает на части голову. И больше не задумывается, сколько на его счету таких жертв. Она наверняка не хотела бы, чтобы они становились неконтролируемыми убийцами, но изменить это – непосильная задача. Теплая кровь стекала по грудной клетке, пропитавшаяся ею рубашка неприятно липла к ранам на теле. Ревущий огонь не оставляет после себя ничего, а ее пламя не щадило никого. Он привык, что видит ее каждый день. Перед глазами проносится, когда она злится, грустит, с усмешкой на губах, пытается скрыть веселье, иронично приподнимает бровь. Стены в голове рушатся с грохотом, оставляя разъедающую пустоту и опасное одиночество в своей открытости и незащищенности. Вся тьма, спрятанная в углах души, лезет наружу, впивается в ребра и ломает кости. Словно, черные вороны дерут внутренности, а сам он гниет изнутри. Наступает гробовая тишина. Ее так много, как если бы она жила в голове и пугает, как в первый. Мельком замечает – руки подрагивают, зрелище неприятное, но с этим поделать ничего не может. Это сильнее. Это в висках панической мыслью бьется, пока он поворачивается и идет по кровавым следам. Это оскомину набившее «не уходи». Пожалуйста, прошу, не уходи. Тело Юки на залитом крови полу пестрит ожогами. Для него нет пытки страшнее в мире. Пинком отталкивает в сторону чей-то безвольный труп. Перед глазами кровавая пелена и дым, в ушах шум – последствия взрывов. Он вперед, словно, на автомате тянется – нужно просто добраться до нее. Быть рядом, когда проснется. Должна проснуться. Мужчина падает на колени и считает секунды. Они всегда так делают, когда кто-либо из их компании находился в бессознательном состоянии после трудных сражений. Это практически смешно – ждать и смотреть, сколько сможет выдержать обезумевшее сердце без важного для него человека. Не могу без тебя. Не могу. Не могу. У него все стены в комнате исписаны ее именем. Только выглядит это не жалко, а жутко. Он обнажает свои эмоции и думает, что по ним даже приблизительно не воссоздать того, что он в полной мере чувствует. Сердце – все в нитках, пластырях, клее и скотче, куски которого уже падают и начинают разлагаться. – Юки-чан, – хриплое и похожее на скрежет по стеклу. Молчание. Секунда. Еще одна. Третья. Где-то рядом еще слышна приглушенная пальба. Он находит руку девушки, касается запястья. Кожа ее стала ледяной. «Как и артерии мои», – у Такахаси прожигает глаз, не скрытый челкой и насухо сердце выжимает. У Такахаси снаружи-внутри все выкручивает, выгорает, будто залитое жидким металлом. Пробегается пальцами ниже и сжимает. С силой. Возможно, до боли. Она, ее горький аромат духов, позволяет себя живым чувствовать. Но без Юки он не может. Не хочет. В агонической хватке запястья ледяные дробит пальцами и трясет ее, трясет-трясет-трясет. И пальцы никогда не дрожали, а сейчас дрожат. Перемазанные в крови, со сбитыми ногтями, крупно дрожат не разгибающиеся пальцы. Но тонут в веках у Такахаси мороз кожи, и нет просвета радости в опущенных уголках губ. Ни усмешки. Ни тепла. Он разбивается звонко и в крошево. Почти как ее последняя улыбка. И Изао кричит. А в ушах опускается насмешливо-смеющиеся слова врага: «каждый из вас – лишь половина. Будет ли работать механизм без половины двигателя в лице вашего босса? Только страдать. Половина – не больше». Но от Изао Такахаси – и трети не осталось. Он жмется лицом в ее шею, греет губами скулы, а гортань гнется от криков. Но ему все равно. Зажмуривается и качает головой, а потом касается холодной щеки девушки. Приходится тяжело выталкивать воздух сквозь сжатые зубы – дает о себе знать боль, играясь на нервных окончаниях и растекаясь раскаленной лавой. Проводит рукой по когда-то светлым длинным волосам, сейчас запачканных кровью, чувствуя, как свои губы начинают дрожать. Сколько еще держаться, зная, что ты никогда больше ничего не скажешь в ответ? Он скрывает глаз цвета сугилита, и в последний раз выдыхает, приставив дуло пистолета к собственному виску. Его в бездну тянет, где только привкус металла и кровь. Его туда тянет, и он отчаянно захлебнуться хочет. Вода там грязная – спроси у любого, кто порог переступил. Вода грязная, и дна там нет, и как глубоко это дно, никто не знает. Ему плевать, для него вода, что окрашивается в алый и темнеет стремительно – кристально чистая, прозрачная. Они не знали, что все эмоции сведутся к ненависти, увидь тех, кто сделал это с ней. Не знали, что, в конце концов, ненависть сметет все на своем пути. И не знали, что уже мертвы глубоко внутри. Пальцы жмут на курок, оглушая пространство выстрелом.