Плачут в небе птицы

«Думаю, монстры никогда не врут. Они такие, какие есть». (С) Гильермо Дель Торо

3 года 6 месяцев до падения Цинтры

Аэдирн. Королевство северных ветров, уверовавшее в огонь*. Королевство, в котором расцвела Долина Цветов, но даже солнце не жалует нильфгаардцев. Королевство сдержанности, снобизма, чистоты и порядка. Возвращаться сюда было странно. В памяти Йеннифер Аэдирн был и хлевом, который она обязана была называть домом, и тюрьмой, в которую её пытались сослать. Сейчас у него появилось новое лицо – Аэдирн-убежище, Аэдирн-попытка-всё-забыть. Сил хватило только на возвращение в родные земли, но не город. Дом чародейка решила снять в Альдерсберге. Не столица, но работы для Йеннифер хватало и тут. Везде и всегда найдутся те, кто хочет быстрее излечиться от болезни, и те, кто хочет быстрее излечить кого-то от жизни. Здесь Йеннифер и жила последние месяцы. В центре, в двухэтажном доме, пропитавшемся запахами полыни, крыжовника и сирени. Альдерсберг вырос на её пути, как одинокий остров на маршруте торгового корабля. Такие острова затягивают, ослепляют обилием красок и оглушают шелестом листвы. Сначала команда решает просто передохнуть: почувствовать зернистость земли под ногами, сладость необычных фруктов на языке и запах мокрой травы по утрам. Но проходят дни, а якорь по-прежнему удерживает судно у берега. Команда лениво лежит под каким-то деревом, напевая старые песни, следя за игрой теней и вслушиваясь в пение птиц. Остров заставляет всех забыть о пути своим спокойствием. Где-то вдали волны и морской бриз зовут в дорогу, пытаются разбудить моряков, обещают им безумства и веселье. Но команда слишком устала. Конечно, долго так продолжаться не могло. Йеннифер понимала это. Хаос звал в путь, он бурлил, обещал новые открытия и победы. Он пытался напомнить о цели. Но этот зов был тихий, пока ещё не сильный. И пока хаос магии и приключений пытался дотянуться до чародейки, та разговаривала с хаосом, что царил внутри. Было так странно учиться жить для себя и с собой. Вспоминать старые привычки и создавать новые. Разбираться в клубке из чувств, что остался после ведьмака. Ведьмака, покрытого шрамами снаружи и внутри. Ведьмака, оставившего шрамы и у чародейки. Всё-таки иронично, что мутант смог одолеть чародейку – и даже не мечом. Слова, брошенные Геральтом на горе, до сих пор ощущались рваными рубцами на коже. Но чего она ожидала от Белого Волка? От отношений с ним? С самого начала их связь была неправильной. Она перчила на кончике языка, холодом колола пальцы рук, липкой пыльцой оседала на коже. Тело кричало, тело билось, тело пыталось предупредить. Вот только мозг не считывал симптомы верно. Как всегда: если бабочки – любовь. И уж совсем не тревожность, страх или беспокойство. Мозг верил в чистоту их связи, в её правильность. Ведь Геральт был таким похожим. Понятным. Простым. С ним не нужно было искать изысканных слов. Ему было всё равно на роскошность нарядов. Он смотрел внутрь, закрывая глаза на прекрасное тело, сотканное из боли и жертв. Он не видел в ней соперницу. Он был равным. Он принимал. Он был таким же, как она. Любовь – чувствовало сердце. Иллюзия – пыталось докричаться тело. Йеннифер и Геральт стали друг для друга зеркалами. Они влюбились в самих себя, и это злило. Насколько глупой чародейкой надо быть, чтобы не понять этого? Чтобы не заметить неправильность их любви? Чтобы не распознать следы магии в их связи?.. От воспоминаний чародейку отрывает стук в дверь. И это либо клиент, которому придётся доплатить за поздний визит, либо навязчивый гость, которому придётся заплатить – и не деньгами – за нарушенное спокойствие.

Я схожу с ума? А как мне это узнать? Неужели я снова там, где начинал 14 лет назад?*

– Доброго вечера, Йеннифер, – встречает чародейку сиплый голос. Неужели это тот самый бард, объявившийся одной ночью у неё дома с кровоточащим горлом, у ведьмака на руках? Тот самый бард, ловящий вдохновение в самых неподходящих местах, очаровывающий девушек и юношей улыбкой и этими щенячьими глазами? Прекрасный цветок, от которого всегда пахло солнцем, весельем и свободой. Яркий Лютик, от которого отвернулось тепло. И вот результат стоит у неё на пороге дома – сорняк в одежде полевого цветка. От него несёт плесенью, сыростью и тьмой. Его одежды и волосы покрыты грязью и кровью. Штаны протёрты, кафтан местами порван. Руки, особый инструмент музыканта, покрыты трещинами. Лицо, которое когда-то украшала усмешка, разукрашено сплетением синяков, царапин и грязи. Это было бы похоже на месть очередного надутого мужа или нападение бандитов в лесу. Только вот даже после таких случаев глаза барда были полны веселья и озорства. Даже в темноте он находил смех и светло. Сейчас же глаза музыканта походили на замёрзшее озеро. В них не было жизни. В них не было Лютика.

Каков же будет финал, и будет ли он вообще? Клянусь, я всего лишь хотел Всего понемногу, всего понемногу..

– Я не знал, к кому ещё обратиться, – грустно усмехается Лютик. Он поправляет ремень от лютни, которая недалеко ушла от хозяина: такая же потрёпанная, побитая, с большой царапиной на боку. Йеннифер слышала про эту лютню – от Геральта. Ведьмак тогда смеялся, что бард носится с инструментом, как с величайшей ценностью. Постоянно вспоминает, кто именно её подарил, иногда сочиняя байки, чтобы соблазнить очередную_ого наивную_ого. В одной из драк с бандитами этот балбес даже лёг на неё, прикрывая, не заботясь об ударах, которыми осыпали его спину и бока. – Это, конечно, не хлевной двор, но заходи, – хмыкает чародейка. «Где же твои колкости, Лютик? Неужели Белый Волк откусил язык?» – задумывается Йеннифер, пока показывает дорогу в гостинную. Да, она слышала про ссору между Ведьмаком и его бардом. Про это не сплетничали, наверное, только боболаки*. И то, потому что люди были не частыми их гостями. Да и если те встречали боболаков, то чаще всего разговоров про музыку не заводили – там актуальнее была тема пожиток, которые горцы забирали у путника. Так неужели разрыв с ведьмаком настолько разбил Лютика? Конечно, он был влюблён. Йеннифер прожила долгую жизнь, полную интриг и сплетен. Она научилась видеть истинные чувства людей, спрятанные за их каждодневными масками. Любовь Лютика не была секретом. Наверное, поэтому она его и жалела. Ведь Белый Волк видел в барде попутчика, и то, когда был в хорошем настроении. Только выйти в дружеские отношения чародейке и музыканту не удалось. Лютика раздражало, что Белый Волк, почуяв запах сирени и крыжовника, превращался в преданного сторожевого пса. С первого дня бард отгородился от Йеннифер, выстроил стену из кирпичей колкостей, презрения и обиды. Ведь ей хватило одной встречи, чтобы пленить ведьмака. Не нужно было стирать обувь в дороге, слушать вечное недовольное бурчание, заботиться о крыше над головой и пропитании на вечер. Она просто появилась – и забрала себе ведьмака. Да, это было по-детски. Но разве так легко победить кровоточащее сердце? Сирин решил пойти легким путём – потакать ревности и обиде. Ему было легче насмехаться, подкалывать чародейку. И это вызвало ответ. Йеннифер раздражали эти ревностные взгляды и постоянные придирки. Что он, этот бард, мог знать о её жизни, чтобы так просто бросаться «монстрами», «чудищами» и «змеями» в её сторону? Так Йеннифер и приняла правила игры.

Если я проснусь в доме, полном дыма,

Я запаникую, а ты позвони – и пошути.

Если я полностью сломаюсь,

Просто, чёрт, просто позвони – и пошути.

– Он знал? – спрашивает Йеннифер, допивая бокал вина. Они расположились у камина. Лютик сел прямо около огня, не желая запачкать мебель. Чародейка бы с лёгкостью вывела грязь магией, но музыкант настоял на своём. Когда она просила его расположиться удобнее, он сразу же плюхнулся на пол. И на все предложения поменять место на помягче и теплее отвечал с опущенным взглядом и скрещенными руками. Йеннифер пододвинула кресло ближе к нему, чтобы лучше слышать рассказ. Оказалось, что голос барда тоже сломался. Некогда громкий, звонкий, переливающийся трелями птиц, он стал тихим, шершавым и безжизненным. – Нет, – усмехается тот, заканчивая и свой бокал. – Даже его медальон молчал. Наверное, потому что я не был угрозой. Не был.. – Ты всё ещё не монстр, – обрывает его чародейка. Йеннифер прекрасно понимает ход мыслей музыканта: она сама была на его месте однажды. Тоже на земле, тоже стыдясь саму себя. Тогда, в хлеву Венгерберга, в семье, которую тяжело таковой назвать. – Нет, я монстр. Но пока ещё монстр в сознании. И ты это знаешь, – грустно отвечает Лютик, глядя Йеннифер в глаза. – Как никак, а монстр монстра видит издалека! – Ох чёрт, ты и впрямь шутишь в такой момент*? – с улыбкой замечает чародейка, вызывая глухой смешок у Лютика. Что ж, сирины. Она слышала про них. Точнее, читала. Йеннифер не просто так стала сильной чародейкой. Ведь дело всегда не в силе, дарованной природой или высшими силами. Дело во времени, которое ты проводишь за книгами, практикой и разговорами с наставниками. Йеннифер проводила ночи в библиотеке, не смущалась задавать Тиссае вопросы не по программе, выуживала информацию из чародеек, которые периодически приезжали навестить своих наставниц_ков в Аретузе. Йеннифер строила и улучшала себя сама, но в ней продолжали замечать лишь «талант» и «дар», не задумывались даже о времени, которое она потратила, чтобы стать «такой талантливой». После рассказа Лютика всё встало на свои места. Теперь его детская беззаботность и желание познать мир не казались непривычными и странными. Не раздражала эта манера постоянно искать лучшую сторону в самой худшей ситуации. Для сирина Лютик был очень молод и открыт – его характер стал намного понятнее. – Пообещай мне кое-что, – прерывает тишину Лютик. – Если у тебя не получится, просто убей меня. Я могу даже превратиться в птицу, чтобы было легче. Ты даже можешь заказать кого-нибудь из наёмников. Только убей. – Ты драматизируешь, как ребёнок. Вот я накаркала: хотела себе одного – и получила! – тихо смеётся чародейка и спустя минуту добавляет: – Обещаю. В глазах Лютика впервые за вечер на минуту появляется хоть какая-то эмоция – благодарность.

Так-так, посмотрите, кто снова внутри?

Ты выходил в поиске причины, чтобы спрятататься опять.

Так-так, дорогуша, ты всё-таки нашёл её,

А теперь выходи с поднятыми руками – ты окружён.

4 месяца спустя

Это походило на странный эксперимент. Два человека (ну или не совсем), что раньше не переносили присутствие друг друга, теперь жили в одном доме. Сначала они пересекались только, чтобы обсудить операцию под кодовым названием «Полетевший Сирин». Йеннифер рассказывала о том, что узнала от других чародеев_ек и из литературы, Лютик вспоминал всё, что слышал в родной деревне, и всё, что мог вычитать из библиотеки чародейки. Со временем они стали видеться чаще. За столом во время ужина, с бокалом вина у камина. На нефритовой* стене, которую они построили столько лет назад, появились первые трещины. Они наконец увидели друг друга. Лютик, очутившийся на месте чудовища, переживший боль, страх и ненависть, начал понимать чародейку, которая когда-то прошла через такую же тьму. Йеннифер мало рассказывала про своё прошлое, но ведь барды неспроста находили путь к сердцам людей через музыку. Музыканты, как и другие творческие натуры, умели выцепливать нити искренности из клубка витиеватых фраз, считывали язык тела и замечали настоящие чувства за прорезями маски. Чародейка прошла через тяжёлое детство, а потом – через череду предательств и разочарований. Это сделало её такой – немного холодной, замкнутой в своей кокосовой* броне, продуманной. Из-за этого безрассудство и беззаботность барда вызывало у Йеннифер раздражение. Но и в барде было не так мало серьёзности, как казалось на первый взгляд. Виной тому его нынешняя болезнь, или наоборот она помогла скинуть несколько слоёв одежды с его образа шута? Так или иначе сейчас в нём было не так уж много от баламута и вечно улыбающегося музыканта. Йеннифер добралась до его истинного лица – простого сирина, который хотел любить и жить. Сирина, который прошёл через насмешки, сражения и пинки. Сирина, который продолжал верить, и чью веру растоптали. Неожиданно, они нашли в друг друге хороших собеседников. Иногда их разговоры доходили до горячих споров. А где-то они находили схожести. Например, в разговорах о музыке, искусстве и глупости некоторых человеческих идей и предрассудков. Лютик стал учиться у Йеннифер мастерству травологии, а Йен по вечерам слушала его музыку. Не ту, которую бард продавал обитателям таверн и прохвостам с королевских дворов, где до сих пор царили свои предрассудки и принципы. А баллады со смыслом, серебряной нитью блистающей между слов. Сирин умел глядеть глубже, чем казалось. Иногда они долго разговаривали, согреваясь сладостью вина и теплом камина. Иногда молчали, находясь в одной комнате. Иногда Лютик пытался притвориться, что всё в порядке. Будто бы он не сходит с ума, будто бы он – снова он. В такие моменты он любил напевать хвалебные оды Йеннифер. – И я повернулся к тебе, Гордая Вечерняя Звезда! Твои лучи милее мне, хоть и полны они твоей далёкой славы. Рождаешься ты в небе только ночью, о гордость и счастье моего сердца. Но твоим дальним сиянием я восхищаюсь больше, чем тусклым лунным светом, – восклицает Лютик, пританцовывая с бутылкой на улице. Йеннифер тихо смеётся, облокачиваясь о ствол дерева. В такие моменты она тоже забывает. О том, как сильно кричит Лютик во время приступов. О том, как он врезается в стены подвала в птичьем облике, стараясь удержать контроль. О том, как после он выходит в синяках, царапинах и с заплаканными глазами. Она забывает о том, как промывает его раны. Как напевает услышанную однажды от одной из учениц в Аретузе колыбельную. О том, как долго потом проводит время в библиотеке, пытаясь найти решение к их проблеме. Пусть Йеннифер до сих пор не сильно этого показывала, но она волновалась. Первые трещины дали первый раскол.

Пока, прощай.

Мне правда стоит всё закончить?..

Пока, прощай!

Медленно я теряю силы.

3 месяца спустя

– Нам надо убить Лютика, – замечает Трисс и тут же быстро поправляется, похлопывая подавившуюся Йен по спине, – Его образ, его личность – не самого Лютика. Вы чего? – Зачем? – спрашивает Йен, вытирая ладонью рот. – У нас только началось получаться, так? И сколько на это ушло времени? Почти год. А сколько ещё уйдёт? И насколько мы продвинемся? Лютик стал популярным, – где-то неподалёку усмехается бард. – Начнутся вопросы: где он, что он, почему? Проще просто похоронить Лютика-барда. Трисс появилась в их компании полтора месяца назад. После того, как Лютик впервые напал на Йеннифер. Сирин чувствовал начало приступа. Он становился раздражительнее, звуки становились громче – он мог слышать шелест травы и переговоры муравьёв. А потом приходила жажда крови – невыносимое желание ранить всех вокруг, заставить их страдать, впиться в их плоть когтями, и раздирать, мучать, упиваться. Как только он улавливал эти «симптомы», Лютик уходил в «клетку». Это была комната в подвале. Из жёсткого холодного камня, без окон, с дубовой дверью и небольшой решёткой на ней – для воздуха. Там Лютик превращался в птицу, и позволял Йен заковать лапы в цепи. А потом начиналось безумие – Лютик пытался вырваться. Сирин взмывал вверх, но не рассекал свободное небо, а врезался в жёсткий потолок. Он царапал всё вокруг, но это был камень, а не мягкая плоть. Он пытался приманить живую душу пением, но на комнату было наложено заклинание тишины. После приступов он лежал полуживой тушей на холодном полу: взъерошенный, с недостающими перьями и окровавленными когтями. Однажды он всё-таки вырвался. Йеннифер готовила зелье для клиента. Это помогало отвлечься от мыслей о Лютике. Пусть подвал и был тих, чародейка знала, что там происходило. Она физически могла почувствовать всю боль, через которую проходил бард. Когда чародейка наполняла пузырёк готовой жидкостью, послышался глухой удар. Потом ещё один – и из подвала вылетел красный коршун. Его лапы были вывернуты, на одной даже была видна кость. Клюв был окровавлен и сколот. А глаза.. Радужка глаз полностью почернела. Он даже не пел. Он кричал и пищал, от чего растения в гостиной быстро поникли и почернели. С таким воинственным кличем сирин устремился в сторону чародейки, застывшей с проклятым пузырьком в руке. Он накинулся на её руки, выбивая пузырёк. Жидкость с шипением расползлась по полу, огненными каплями оседая на коже ног чародейки. – Лютик, нет! – вскрикнула Йен, рукой отбиваясь от обезумившего сирина. – I thúl na- bo nin haer*! – воскликнула она, кончиками пальцев прикасаясь к хаосу. Сильный поток воздуха сразу же смёл сирина в сторону. Птица врезалась в стену и упала на пол. Йен сглотнула и подбежала к телу коршуна. Оперение на голове намокло от крови, но птица всё ещё дышала. Чародейка дрожащими руками подняла птицу, чтобы перенести её на стол неподалёку. Только тогда она заметила раны, оставленные когтями и клювом сирина. Кровь стекала по обеим рукам Йеннифер, особенно глубоко Лютик ранил её правое запястье. Но сейчас нужно было помогать не себе. – Курвіска* – вскрикивает чародейка, до крови прокусывая губу. Она всё никак не может найти нужную ей траву. – Где же ты, где же, кусок лайна*? Очередной открытый ящик стола наконец предлагает Йеннифер то, что она так долго искала. Чародейка разрывает листы травы, когда-то купленные у купца в горах Тир Тохаира*. – Menno o nin na hon i eliad annen annin – hon leitho o-ngurth*, – бормочит Йеннифер. Одной рукой она придерживает траву, положенную на раны сирина, другой – пытается дотянуться до хаоса вокруг. И когда кончики пальцев чародейки дотрагиваются до жизни соседского сада, заклинание начинает работать. В тот же вечер Трисс приехала помочь Йеннифер долечить сирина и себя. Рыжеволосая чародейка оставалась подругой Йеннифер, даже после отношений той с Геральтом. Они почти не говорили на эту тему, чтобы не ранить друг друга. Йен понимала любовь Трисс к ведьмаку и не хотела лишний раз бередить раны. Трисс же знала, что Геральт бы её всё равно не выбрал, поэтому было глупо ревновать и что-то требовать у чародейки. С того момента она посещала парочку раз в две недели. В эти дни троица проводила всякого рода испытания. Именно Трисс предложила не изгонять дух сирина, а присмирить его. Теперь чародейки учили Лютика контролировать свою натуру, учиться жить с ней. Они учили тому, на что так долго сирины закрывали глаза. Ведь как никак, они боялись своей натуры. Этот страх принуждал их избегать своих других форм, пытаться быть человечнее, забывать про свои особые силы. Они никогда не учились контролю, который спас бы жизни многих сиринов-безумцев. – О, да, у меня есть пара идей, – начинает Лютик, когда Йен пихает его бедром. – Ага, конечно, где ты трагично умираешь, как настоящий герой, спасая даму своего сердца?. Тишина настолько очевидна, что все трое начинают смеяться. – У меня другая идея, менее героичная, но более правдивая. – Но мы по-любому должны подкупить несколько бардов, которые разнесут мою последнюю героичную поэму! – не успокаивается Лютик, вызывая на лицах чародеек улыбку.

Значит, это закончится так.

Обещаю никогда не выбираться отсюда.

– Твою мать, Лютик! – думает в одной деревенской таверне ведьмак, слыша новость о смерти болтливого барда. – Хозяин, ты говорил у тебя есть водка краснолюдов? Прим. автора * Одна из популярных религий Аэдирна – культ Вечного Огня. * Долина Цветов – свободное государство эльфов. * Далее идёт вольный перевод песни Bo Burnham – Goodbye. * Боболаки – редкая гуманоидная раса, живущая в Северных королевствах. * Эта фраза – тоже из песни Бо, всё той же Goodbye. * У нефрита высокая ударная вязкость, он с трудом поддаётся расколу. * Не уверена, есть ли такая терминология на самом деле, но существует два вида культур – кокосы и грушы. Груши открыты, дружелюбны и просты в общении (пример – США, Италия), а кокосы подпускают к себе не сразу (пример – славянские страны). * Далее идёт авторский перевод стихотворения Эдгара По – Вечерняя Звезда. Хотелось вставить сонет Шекспира, но я слишком По-шнутая 💀 * Окей, в переводе это звучит смешно, но я не сочинительница крутых заклинаний. Йен сказала I thúl na- bo nin haer, что с эльфийского значит Ветер на моей стороне. * Курвіска – сука, лайно – дерьмо с белорусского. * Тир Тохаир – горный хребет на Юго-Востоке Континента. * Это заклинание читала Тауриэль в Хоббите, пытаясь спасти Кили.