Юрские Сезоны

      Он открыл глаза резко, но ничего не поменялось. Было тише, чем бывает на похоронах или посреди молебна, когда поп замолкает, и всем уже понятно, что он просто запамятовал, каковы слова проповеди, им самим написанной. Тише, чем в те дни, когда в северные палаты печально склонив голову входила процессия лекарей.       Он свесил ноги с перины, точно зная, что кроме него в комнате никого нет. Ранний летний рассвет ещё только брезжил, и до завтрака можно было только мечтать урвать что-то на кухне. Конечно, в большей части терема жизнь уже кипит, но туда ему хода нет, так что легко было представить, будто он совсем один. Грудь сдавливала нервозность пополам со счастьем. Вся любовь, которую ночь щедро дарила каждому, кто взглянет на бережно расшитый ею звёздный полог, сейчас принадлежала ему. Он, в сущности, и был этой любовью, её сгустком, самым ярким созвездием. Холод камня под ногами и люди, которые суетились внизу были его частью, а он был частью их.       Можно было пошуметь складками рубахи, пошлёпать босыми пятками, отделяя себя, но этого не хотелось. Было слишком хорошо, как бывает только если ты маленький и точно знаешь, что тебя любят. Ох, он бы многое отдал за тысячу таких мгновений как это, за тысячу тихих ночей, и в глазах стояли слёзы, потому что счастья было слишком много для него одного, а разделить его было не с кем. Он откинулся головой обратно на подушки, пытаясь не шуметь, и понял, что уже долго плачет.       Глаза чесались, а первый лучик солнца зажёг ещё одно маленькое солнышко. Взлохмаченный, испытывающий и понимающий всё, что только может быть на свете, он плакал. Тихо, но очень горько. От того, что был ещё слишком мал и знал, что не понял и половины из того, что мог бы. От того, что теперь было неясно, что делать со всем этим безумным и ярким знанием, которым его наградило восходящее солнце. От того, что недолго осталось до того времени, когда рассветы будут видны каждому, кто пожелает на них посмотреть, потому что придёт зима. И от того, что маме он потом ничего рассказать не сможет.       Он был прав почти во всём. Вот только он никак не мог знать, что он на самом деле оплакивает своё беззаботное детство. То, что ещё не закончилось, и то, цены чему не может назвать ни один живущий. То, что не проходит бесследно и преследует всю жизнь: страхами, мечтами, невыполненными обещаниями. Не мог он знать и того, что в памяти не сохранится ничего, кроме слишком яркого и надоедливого солнечного луча. Да и тот превратится в расплывчатый образ. Он вряд ли вообще уснул снова, если бы в тот момент знал, что будет сотни раз хвататься за ускользающий светло-жёлтый хвост, и никогда его не поймает.       Но тогда он был всего лишь маленьким ребёнком, перед которым вечность на секундочку приподняла подолы плаща, и не мог ничего этого знать. Но, несмотря на это, он боялся случайно уснуть и пропустить мгновение, когда солнечный диск покажется целиком. По иронии он забылся беспокойным сном именно тогда, когда румяное и свежее, оно оторвалось от кромки синеющего вдали леса. — Юра, вставай, — ласковая ладонь накрыла его лоб.       От пальцев пахло мукой, и Юра тут же подскочил. Мама готовила пирог. Она не должна была этого делать. Грузная и очень добрая повариха с удовольствием сделала бы это за неё, но… Обрадовавшийся было, он поник и ссутулился. Княгиня Анна ругалась с мужем и всеми дворовыми очень редко, а муж всегда был против неё на кухне. Там было душно, жарко, и в воздухе витало множество разных запахов, и маме, наверное, было вредно. Но когда Яше становилось хуже, и лицо его можно было бы перепутать с простынёй, если бы не трепещущие ресницы и сжатые в полоску почти бескровные губы, тогда мама могла одна указать на их место и десятке дружинников.       Пирожки с луком и яйцами Юра очень любил. Но брата он любил намного больше. Нежная рука потрепала его по волосам, губы коснулись лба. Мама рассказала бы ему что-нибудь. Может быть, это бы правда помогло, потому что он ещё не знал, что сказал лекарь. Его, вообще-то, не допускали на северную половину, но он всё равно знал, что Яша вчера не встал. Однако, мама об этом не знала, но ей всё ещё можно было улыбнуться и подставиться под ласкающую спутанные со сна волосы руку.       На кухню он пошёл, с удовольствием слушая мерный гул, заполнявший терем. Во дворе мальчишка ловил курицу, которой, видимо, суждено было стать сегодняшним обедом. Мама на него не смотрела, точно уж не думала, что он забыл дорогу. И Юра, чуть помедлив, со всех ног бросился на улицу. Прыгать было не высоко, не то, что из верхних палат, так что он почти не ушибся. Лёгкая боль только раззадорила, и теперь курицу они ловили уже вдвоём. Через пару минут Юра, блестящий как начищенный медяк, гордо нёс подмышкой чуть трепыхающуюся курицу.       Они чуть не столкнулись лбами и почти подрались. Курица в тот момент, наверное, решила, что она спасена. Но мерзкая и хитрая наседка даже подумать не могла, что княжеский сын станет не то что договариваться, вообще говорить с дворовым. От Юры эти душевные метания были сокрыты, так что когда пальцы сомкнулись на мягких боках, он вовсе и не подумал извиняться перед курицей за главное разочарование её жизни. Он просто обхватил её и пошёл на кухню.       Пока он проходил узкий полуподвальный коридорчик, левое ухо уж очень горело, но ему было слишком хорошо, чтобы на что-то обижаться или жаловаться. Отец не забрал у него несушку, а значит мама хоть на секунду улыбнётся, оторвавшись от теста. За уши Яков сына драл уже походя, не придавая этому значения и не обращая внимания. Юре было до слёз обидно. Первые раза три. Потом ему было уже совсем всё равно.       В отцовском доме ему рады не были. Так, по крайней мере, ему казалось. Он ещё помнил, что когда-то этот высокий терем был просто домом, но это было так давно, будто во сне. Матушкин род прервался, когда убили её брата, и род княжеский снова стал главнее. Вот только Юра для себя решил, что отчество всё равно не возьмёт. Поговаривали, что отец его брата жены и убил. Мешал больно. Мама не верила, Яша не знал, а Юра был почти уверен.       На самом деле он всё ещё любил отца, даже со всей той жестокостью, которую он проявлял, придавая этому слишком мало значения. Любил, но навсегда запомнил, что дом этот больше не всем им дом, а только князю Якову. Матушкин дом был где-то. Она часто говорила это, а потом переливчато смеялась, потому что у Юры с Яшей становились очень растерянные лица.       Перескакивая через три ступеньки, он спустился в кухню. Устроено в их доме она была очень необычно. Юра не знал, но, наверное, её вырыли задолго до того, как был построен терем. Может быть, это была чья-то землянка, поэтому трубы печи выходила в бок, и стены не чернели. Кухня была вырезана в земле, а стены и пол, сперва земляные, чёрные, были измазаны в извёстке и серели в неярком свете лампадок. Зимой здесь должно бы быть ужасно холодно, но громадная печь, в три зева, что протянулась вдоль всей продолговатой кухни, мерно ревела и не давала другим обитателям своего жилища замёрзнуть. Кроме масляных лампадок и лучинки около каменной лестницы были ещё узкие оконца под самым потолком. Их здесь не любили и то завешивали, то закладывали сеном. Кухня была будто ещё одной горницей, только хозяйка её была неприветлива и молчалива. Юра это место знал хорошо, и любил его с детства. Поэтому, когда на святки его проглядели в гурьбе дворовой детворы, и они все вместе стремглав бежали к теремам бояр, он очень удивился тому, что встречали их хоть и на кухне, но в отделённом небольшом флигельке. Хотя и там ему тоже понравилось.       В их кухне всегда были люди, босоногие, с крупными пухлыми локтями и ласковыми пальцами. Князь не знал ни одного имени своих холопов, кроме пары самых близких дворовым, мама – только тех, с кем часто виделась, Яша почти не выходил из своих палат. Юра же знал каждого, кто был вхож в княжеский терем. Знал и не обращался пренебрежительно, и его в ответ прикармливали в постные дни или приносили душно пахнущих цветов с покоса.       Он, княжеский сын, был как деревенская кошка, даже котёнок скорее. Тот маленький комочек счастья, который каждый готов был обласкать. Таким котятам каждый дворовый человек наливает по душевной доброте молока, и вырастают они в пушистых, очень жирных извергов, которые, вопреки своему разбойничьему виду, готовы подставить мягкое пузико всякому, кого с детства знают.       Сейчас, пока Юра пробирался к маме, его потрепали по голове и ласково огладили алеющее ухо. Юра в ответ только улыбнулся. Княгиня Анна сняла с себя подбитую шубу, закатала повыше рукава расшитой рубашки и с усилием приминала ком теста, в который её тонкая рука уходила едва не по локоть. Сидела она за небольшим столом у самой дальней стены на скамье, на которой, если откинуться, можно было прижаться спиной к печке. Юра видел маму и торопился к ней, но бежать было нельзя. Приходилось осторожно обходить лужицы на полу и уворачиваться от людей, несущих чудесные большие подносы с тем и этим. Сами люди друг друга будто бы и не видели. Кухня была как безупречный механизм, в котором каждая шестерёнка соприкасается с товарками только там, где надо и только для дела. Юра же не был его частью и только мешал. Но до мамы, не отрывавшейся от своего занятия и чересчур заметной на фоне смугловатых людей, оставалось пройти всего немного, и Юра предпочитал просто внимательнее смотреть под ноги.       Конечно, когда он остановился перед мамой и гордо протянул ей курицу, она сразу его узнала. Но у княгини Анны была старая, непонятно откуда взявшаяся, привычка: когда к ней кто-то подходил, она осматривала его с ног до головы очень последовательно и внимательно. Игнорируя привычные всем смазанные взгляды, она отдавала должное тем мгновениям, в которые ещё не могла начать разговор, так как не видела лица собеседника, и в которые можно было подумать. Со временем Юра начал подражать маме. Теперь их глаза встречались друг с другом, когда они уже рассмотрели всё остальное.       Заметив в руках сына трепыхающуюся курицу, она улыбнулась тепло и чуть печально. Гримаса крайнего расстройства, даже отвращения, исказила простое и приятное лицо, когда очередь дошла до красного уха с отпечатком ногтя у мочки. Но это продолжалось всего секунду. Они встретились глазами, Юра просиял. Княгиня поманила его к себе испачканными в муке пальцами, ласково поцеловала ухо, потом лоб. Им незачем было говорить.       Пока Юра искал, кому бы отдать бушующий комок перьев, матушка уже ловко слепила с десяток пирожков. Он подсел к ней совсем близко, и она обняла его локтем за плечи и шею. Помогать Юра даже не пытался, знал, что не умеет, да и не интересовался никогда. Он бы и хотел, наверное, уметь делать всё то же, что и мама, вот только отец ещё в самый первый раз сказал, что дела эти не по Юре. Анна смотрела очень грустно, но не спорила. Это было так давно, что, наверное, должно было стереться из памяти. Юра тогда ещё и говорил-то плохо. Но он помнил. Помнил, и теперь было до слёз обидно, что помочь маме он не умеет.       Сразу же вспомнилась последняя ссора, во время которой князь Яков разбил чашу для омовений, и святая вода разлилась по горнице. Он этот свой «грех» с неделю отмаливал, а зарёванного испуганного сына будто не было вовсе. Княгиня Анна знала, что это не так. Яша был слишком одно с матерью, и что-то чувствовал. Юра же был уверен, что чаша, каких в год подносили тысячи, была во сто крат ценнее и только оттого, что в неё была налита вода не из ключа. Ему становилось смешно и горько. И несмотря на то, что каждый раз ему доставалось всё сильнее и сильнее, он был рад, что удаётся отстоять то единственное, что он ещё мог делать по матушкиному примеру – петь и играть на крошечной мандолине, которую преподнесли отцу люди с юга и которую Юра успел стащить до того, как её пустили на дрова.       На самом деле сравнение с кошкой в Юрином случае было неоправданным и нечестным. Намного сильнее на кошку походил его брат. Яша умел так сказать, чтобы отец на него не злился. И он будто бы боялся его сильнее всех. На деле же Яша умел и пирожки лепить, и тесто мешать, и сшивать разноцветные лоскуты, чтобы потом на них можно было конским волосом сделать лицо. Всё это он умел, но ему прощалось. Юра ему вовсе не завидовал. Он брата слишком любил, чтобы его, больного, в чём-то ещё обвинять.       Считается, что маленькие дети жестоки. Но в сущности – жестоки их родители, которые вовремя не заметили, как ядовитые побеги оплели сердце их ребёнка. Юрино сердце мама грела в своих нежных ладонях, и оно не могло даже начать черстветь. К тому же он знал, что Яша бы отдал благосклонность отца за своё утерянное, как говорила уже совсем слепая бабушка, практически живущая на кухне, из-за дурного глаза и нехороших родов, здоровье. За возможность шлёпать по болоту босиком, хоть и получив потом жестокий нагоняй. Хотя, про болото Юра, наверное, неправильно думал. Яша лягушек больно боялся.       Такие мысли текли в детской голове медленно, ухо по чуть-чуть проходило, и Юра, разморённый от близкого тепла печки, начал подрёмывать на маминых руках. Княгиня, отрывавшая кусочки от огромного куска теста, лежащего посреди стола, с нежностью на него посмотрела. Потому кликнула девушек, и те втроём сделали вдесятеро больше, чем она. Они-то такое каждый день делали, но Анне всё равно взгрустнулось. Она ополоснула руки в плошке, которую, улыбаясь, поднесла повариха, и благодарно ей кивнула. Откинувшись спиной на тёплую стену, она обняла сына покрепче и негромко запела. Время было совсем раннее, такое, в которое спиться особенно сладко. Однако, вся кухня настороженно замерла на секунду, а потом подхватила несложный народный мотивчик. Песня, казалось, не имела конца. Когда все думали, что допевали последние слова, кто-то вспоминал ещё куплетик. И мелодия лилась, тяжёлая, нестройная, но приятная и сердцу, и уху. Ребёнок на коленях княгини счастливо улыбался.       Девушки быстро вылепили всё тесто и сноровисто принялись укладывать пирожки в печь. Только один подойдёт, на его место тонкая рука с ожогами и мозолями уже пристраивала другой. Княгиня смотрела на чужую работу и думала о чём-то совсем своём. О том, чего не мог знать никто. Хотелось всплакнуть, потом утереть лицо рукавом и зацеловывать яркую макушку ребёнка. Было плохо от того, как много она знала и как мало могла сделать. И всё это звенело, гремело, рыдало в песне, которой подыгрывали каждый ковш и каждый нож.       Юра спал спокойно и ничего не видел во сне. Было тепло, будто он опять уснул под боком у старой добродушной лошади. Вообще, он любил всех животных, но в последние недели лошади стали казаться ему зловредными и грубыми. Может поэтому он так не хотел ездить на охоту. Отца хлебом не корми – дай подстрелить в лесу несчастного хряка. Юра его увлечений не понимал и не любил, а мамины ему разделить не давали. Он чувствовал себя таким несчастным, когда пришёл под вечер к маме на тёплый хлебный запах, а она нежно смотрела на Яшу, который усердно, хоть и не очень ровно, сшивал лоскутки яркой ткани для куклы. До слёз обидно было, что брат оказался намного умнее его. Он тогда сбежал в конюшню и долго плакал. Отцовской белой кобылы, которая, казалось, ненавидела каждого, кто попадался ей на глаза, не было. И Юра уже не в первый раз мстительно подумал, что было бы неплохо, утащи эту тварь цыгане или кочевники. Он бы с удовольствием посмотрел на её кости в супе.       Она всё время щипала его за бока. Хватала за подол рубахи и дёргала. А князь Яков только говорил, что Юре нужно научиться лучше обращаться с благородным животным. Он белую лошадь просто обожал. Яша подкармливал злобную тварь сахаром в таких количествах, что у Юры глаза на лоб полезли, когда он увидел. Тот кусок, который лошадь сгрызала за раз, на кухне могли недели две расходовать. С другой стороны, Яшу кобыла не кусала. Потом тот смущённо признался, что конюх рассказывал о лошадях. И что если давать сахара много, даже самую хорошую кобылу можно испортить. А там одна дорога – к крестьянину на двор или в собачьи кормушки. С того дня они ходили кормить по очереди, но Юре всё равно каждый раз доставалось.       Уже просыпаясь, он снова думал о маминых куклах и ярких лоскутах, и ещё о том, что пирожки нужно отнести Яше. Мама гладила и трепала его волосы. И когда он совсем открыл глаза, первым увиденным оказались румяные красивые пирожки, горкой лежащие перед ним. Юра не удержался, взял один, ещё тёплый, зная, что начинка горячая и он точно обожжётся, надкусил. Мама рассмеялась хорошо и тихо, а у него слёзы брызнули из глаз. Но пришлось держаться. — Никто же не отберёт у тебя, дурачок, — он поднял голову и Анна, всё ещё смеясь, поцеловала его в лоб. Юра, обжёгший язык, мог только смущённо улыбаться.       Подошедшая девушка поставила на стол глубокую деревянную тарелку, и они с мамой стали откладывать туда пирожки для Яши. Руки у неё были тонкие-тонкие, все кости наружу. Холера весной была жуткая, и кого не унесла – хорошо потрепала. Старые люди, которые давно служили, были всё такими же пухлыми и белыми, но вот кто из деревни приходил – выделялся. Мама поймала девушку за руку, подозвала к себе. Юре её тоже было жалко. А во сто крат жальче становилось, когда она, как и все, отвечала, что в добром здравии, в семье всё хорошо, и не беспокоит ничего.       Даже маленький Юра понимал, что у всех людей, что служили в тереме, всё не может быть хорошо. Семьи деревенские очень большие, кого-то да унесло, кто-то да утопнул. Но будто правду говорить этим бедным людям маме было совестно. В отцовском доме их не приближали, как бывало иногда в других княжествах, они как жили в деревне на пустых щах, так и на кухне каждый день мясо трогали, а сами брать не смели. Юра не понимал, отчего так, и хотелось всем помочь. И потом он всю дорогу до Яшиной комнаты не мог перестать думать, что та девушка так и не взяла в свои костлявые пальцы предложенный мамой пирог, хотя она сама же его и готовила.       Потом для таких мыслей в голове места не осталось. Потом они пришли в светлую прохладную комнату, в которой были только кровать с пологом, сундук в изножье да толстая звериная шкура у окна. На шкуре Яше сидеть нельзя было ни в коем случае, наверное, именно поэтому он так хорошо умел различать шаги. Конечно, он любил зарыться в странного цвета мех и лежать там. Его светлица-келья ему совсем не нравилась. Он не любил беспорядок, но и вынужденный аскетизм угнетал. Во время сенокоса Юра тащил к Яше все цветы, какие мог найти. Во время сенокоса Яша обычно не болел. Зато с ранней весны за дверью всё время лекари, почти каждый день, и что бы Юра не приносил, это с гримасой омерзения тут же выкидывают во двор.       Как-то раз Юра сказал, что Яша болеет так долго, потому что его вечно запирают. Ему с самого раннего детства почти ничего нельзя. А ведь на самом деле он серьёзно болел только один раз. Но кто бы стал слушать Юру, который брату, видно, зла желает, раз каждый раз упрашивает оставить шкуру на том же месте у окна. Отец так всего раз сказал и тут же понял, что не следовало бы. Юра в тот день выпустил жабку, которую поймал давно и которая к нему совсем привыкла. Он был серовато-палевый, с малиновыми кончиками и синими мочками ушей, но жара не было.       Потом уже, поздно ночью, он рыдал у Яшиной кровати, уткнувшись лицом в его ладонь. Второй Яша ерошил яркие даже в лунном свете волосы. Юра уверял его, что никогда не желал ему зла. Он всё пытался выспросить, насколько опасна эта шкура. И Яшиного лица, искажённого незнакомой самому Юре злобой, он не видел. Яша был очень осторожным. Беспокойным и нервным до паранойи. От этого, как говорили, ему никогда не стать хорошим правителем. Юра и сам знал, что Яше почти всё время страшно, зато Юра был внимательными и видел, как легко Яша обращается с людьми вокруг.       Князь Яков будто физически не мог на него злиться. На деле же Яша просто умел так выбирать слова, чтобы того, кто пытался на него накричать, съедала совесть ещё до того, как в голове успевала до конца оформиться обидная фраза. Если уж говорить на чистоту, с отцом Юра тоже так умел. Он мог бы не ссориться с ним никогда, если бы хотел. А он вроде бы и хотел, но почему-то не делал. Юре не доставляло никакого удовольствия спорить до хрипоты и раз за разом получать по ушам, но они зашли уже настолько далеко, что оставалось либо продолжать, либо покорно склонить голову. Второе даже звучало противно. Так что Юре Яшины методы не подходили. Да и он как следует не умел. С отцом догадывался, но не делал, а с другими даже не догадывался. Яша же мог получить практически всё, что хотел, при этом даритель думал, что ему делают одолжение.       Но Юре не нравилось думать об этом такими словами. Он вообще не мог подобрать подходящих слов для этого умения Яши. Когда он начинал говорить, выходило будто описание престарелого мерзкого боярина, у которого из развлечений – интриги и пакости. Яша таким не был, разумеется. Он был как кошка, которую сама природа научила, как мяукнуть и подвинуть под руку бочок, чтобы ребёнок, живущий впроголодь в праздничный день, отдавал ей половину своего куска. Разве можно обвинить кошку в низости или подлости? Она зла никому не желает. Напротив, редкая кошка съедала предлагаемую её половину, если была своя уже, приученная.       Яша кошкой не был, зато умел говорить складно. И слушать его всегда хотелось, даже когда он в очередной раз о чём-то нудел. Сейчас он сидел, накрыв ноги стёганным одеялом, и терпеливо ждал. Точно услышал, что они с мамой идут, ещё когда они только свернули в коридор, и сбежал со шкуры. Волосы с одной стороны были сильно примяты, и на фиолетовой рубахе очень ярко выделялись чёрные волоски. Выглядел он и правда совсем плохо, но Юра немного успокоился. Пусть у него кожа будет хоть под цвет рубахи, раз решил добраться до любимой шкуры, всё не так уж плохо. На пол Яша слезал только когда был уверен, что сможет быстро привести себя в порядок и вернуться на кровать. Иногда он лежал совсем смирно. Лекари говорили, что это наоборот хорошо и так Яша быстрее пойдёт на поправку, князь с ними соглашался, а Юре хотелось кричать, как же может быть хорошо, что его брату даже сделать то, что он любит, не под силу.       В какой-то момент его даже перестали пускать на собрания. Юра не слишком обиделся, он всё равно ничего не понимал. Вечера, когда «мудрые старцы» обступали Яшину кровать и заводили однообразную песню о том, как им сложно жилось, и о том, сколько всего они повидали, были до ужаса похожи один на другой. Лица, вроде бы, менялись, но Юра не мог отличить одного от другого. Выделялся только молоденький дьячок. Юре он даже нравился, потому что он не рассказывал о себе, а пытался узнать о болезни побольше. Видно, так себя вести дьячку было не должно, потому что его очень скоро сослали. С тех пор стало совсем скучно, но Юра всё равно всегда слушал под дверью.       Вчера он слишком устал, да и собрались все почему-то поздно, почти ночью, и Юра не знал, сказали ли лекари хоть что-то новое. Он с разбегу запрыгнул на перину, так, что она чуть не лопнула, и уселся подле Яши. Мама поставила в изножье тарелку с пирожками, потом присмотрелась чуть внимательнее и погрозила пальцем. — Спасибо, — чуть смущённо улыбнулся Яша. На щеках даже появились на секунду светло-розовые неровные пятнышки.       Мама тоже подсела к ним, и они оба тут же притёрлись к ней под бок, подставляясь под ласковые руки. Пироги были ещё горячие, но ели всё равно жадно и быстро. Мама пыталась их остановить, но бросила. Каждый волен сам решать, готов ли он есть, обжигаясь. Но, право слово, они представляли собой в тот момент слишком жалкое зрелище. Будто не княжеские дети, а крестьянские. И к матери жмутся, потому как знают, что от падучей излечиться почти вовсе нельзя. Анна как могла отгоняла от себя эти гадкие, невесёлые мысли, но выходило из рук вон.       Наконец тарелка опустела, и втроём они пересели поближе к ящику. Анна привычно ловила улыбки детей, умело дошивая очередную куклу, пока Яша с Юрой развлекали себя уже имеющимися. У каждого были свои любимицы, но та тряпочка, что лежала у неё на коленях должна была, без всяких сомнений, стать одной из фаворитов. Крошечные бубенцы, выкованные дворовым кузнецом некогда для упряжи из собак, переливчато звенели и очень подходили к выходящему колпаку. Она улыбалась, слушая негромкий смех и очень беспокоилась за Яшу. Она за него почти всегда беспокоилась, с самого его рождения, и уже вполне сжилась с этим чувством. Лишь иногда в сердце кололо чуть сильнее, и хотелось не отходить от постели.       Яша сжался, спрятал куклу, Юра неосознанно поступил по его примеру. В комнату без всякого стука прошёл денщик из старых слуг. Анне чем дальше, тем больше нравилась традиция менять дворовых после смены князя. Эти пожилые люди, служившие, небось, ещё прадедушке Якова, не выказывали и капли уважения к кому-то, кроме него. Сам князь так привык к такому обращению, да что там, пока он был ребёнком, с ним, вероятнее всего, обходились так же, что просто не замечал, насколько все гонцы и приезжие сторонятся его слуг. Слуги, что уж говорить, были под стать терему: высокий и кривой он мог бы быть красивым, но что-то мешало. Оттого и сам его хозяин представлялся всем куда худшим человеком, чем он на самом деле был.       Князь Яков не был ни жесток, ни холоден. Он любил своих детей и жену больше всего на этом свете. Он бы отдал свою жизнь за волос с их головы, не раздумывая. Но худо было то, что вырастила его матушка, которая ни нежности не знала, ни любви. Яков, Анна надеялась на это, до последнего верил, что мать его любит. К прискорбию всех, правды в этом было ни на грош. Он был бы и рад приласкать детей, но сперва не знал как и стыдился спросить, а потом они уже сами перестали к нему подходить. К чести Якова нужно сказать, что он даже не думал обозлиться или ревновать. Он пытался приобщить детей к тому, что любил, но ни один не питал любви к охоте.       Анне оставалось только печально качать головой на то, как муж скрипел зубами, смотря на то, что Юра таскал из болота лягушек или пел под нестройный перебор струн. Князь сам такого не любил особенно, но и против не был. Ему просто хотелось бы, чтобы сыновья больше времени и внимания уделяли учению. Анна каждый раз подбадривала мужа, но ей всё-таки было смешно. Как люди, оказывается, бывают нечутки к другим. Ей думалось, что и старые слуги просто слишком давно разучились внимательно смотреть и слушать. И было их жалко почти до слёз.       Она и сейчас приветливо кивнула денщику, который от этого чуть скривился. Юра сразу подумал о деревенской кошке, которую он видел недавно, и которая, кривясь в точности так же, с явным омерзением ела недозревшие огурцы. Стоило старику подобрать с постели тарелку, не забыв почтительно поклониться в ноги каждому из них, и отвернуться, как Юра подвинулся к Яше и принялся, сбиваясь и явно торопясь, пересказывать ему увиденное. Яша прыскал со смеху и пытался усиленно не смотреть на сгорбленную спину. Когда дверь закрылась и по коридору послышались шаркающие шаги, Юра вынул из-за спины руку с куклой и торжественно проговорил: — За верную службу я жалую тебе шубу с моего плеча и бочку огурцов, — он едва смог договорить, как тут же скатился с кровати от смеха. — Этот старик верно служит уже много лет, — укоризненно произнесла княгиня, — даже если вам не по душе, он не заслужил насмешек, — Яша пожал плечами, но видно было, что он с мамой не очень согласен.       Юра знал, что брат слова поперёк ни матушке, ни отцу никогда не скажет. Разница была в том, что с ней он, если соглашался, то и вести себя начинал так, будто он то же, что матушка, думает. С отцом же он кивал, а сам потом всё равно тихонько делал, как хотел. Уверять маму в одиночку, что денщик за жизнь свою, вероятно, сделал столько зла, что только насмешек и заслужил, не хотелось, так что Юра скривился и сказал совсем не то, что рвалось с языка. — Он бы служил много лучше, если бы пошёл в шуты. Те, кто сейчас на пирах, нездоровы и от того грустны. Как ваши гости могут смеяться над ними, когда у них слёзы в глазах стоят? — он удивился самому себе. Наверное, стоило всё же поспорить, потому что о том, что он сказал, говорить хотелось ещё меньше, чем о старом денщике.       Юра смутился, опустил руки и отвёл глаза. Княгиня Анна печально склонила голову. Не согласиться она не могла, но и заменить скоморохов было некем. Она об этом и сказала, но такой ответ, очевидно, Юру вовсе не порадовал. Яша завистливо посматривал на них обоих. Если его брат мог, хоть без спроса, пробраться в палаты, то сам он мог только слушать музыку и громкий нестройный смех. И его это, откровенно говоря, злило до дрожи. Яшу не пугало, что ему могли вовсе запретить выходить из светлицы, но ему было грустно от того, что буквально каждый лекарь, подходя к его руке и чтобы перекрестить говорил, что он не так уж много и теряет. А потом все они шли пировать вниз. Яша бы, может, разбил что-нибудь, но ему было жалко мастерства гончара и красоты подносимых чаш, и тем более труда резчика, превратившего неприметный буковый сучок в изящный кубок. Но как было бы хорошо сейчас бросить что-то на камни и в наступившей тишине высокомерно попросить обсуждать свои развлечения не с ним. От гадливости аж зубы свело. От самого себя противно стало.       Мама глянула на него, улыбнулась и поцеловала в лоб. Юра совестливо не продолжил говорить. Яша до самых волос покраснел от стыда и от того, какую мерзость ему сделать хотелось.       Дальше мама продолжила шить, а Юра с Яшей попытались доиграть то, что давно уже собирались. Вот только Юра всё не мог снова начать говорить тем подходящим голосом, и вскоре они выбрали новых кукол. Просидели так до вечера, пропустив и обед, и ужин, и приезд охоты. Было хорошо, тепло, и Юра то и дело ловил себя на том, что негромко напевает.       Когда мама уходила, она аккуратно пристроила сшитую куклу на сундуке. Остальных сложили внутрь, но этот забавный скоморох остался, хоть до следующего утра, но охранять Яшин сон.       Потом он перекочевал в Юрину комнату. Это было сильно потом, и взял он себе всего две куклы. Они с Яшей даже не думали их делить, всё было общим, но безумно хотелось, чтобы хоть что-то было всё время с ним. Забавный шут так и остался сидеть на краю сундука. Его было пытались убрать, но Юра упрямо вытаскивал его снова и снова. Он успел с ним спеть на пиру лишь раз, но и тому был рад.       За ту выходку ему досталось. В первый раз по-настоящему, но не сразу. Мама, сразу заметившая его в пёстрой толпе даже в неумело прилаженной маске улыбалась счастливо и смеялась. Она даже запретила отцу его наказывать, и тот только сверкал глазами рассержено. Тот пир даже Яша, впервые сбежавший из своей комнаты и притаившийся у двери, видел. И потом долго хвалил и улыбался от уха до уха.       Наверное, всё было слишком хорошо. Наверное, тот Бог, к которому так рьяно взывал поп на службе, не терпит, чтобы у кого-то, кроме него, было всё хорошо. Юра не мог понять, почему так вышло и за что такая расплата. Юра только горько плакал. Теперь уж реже, но тогда, почти не переставая. Он не болел, но был бледно-синим и совсем тихим. Даже князю Якову от такого было не по себе. Но недолго. Слишком недолго.       Юра устроил голову на подушке и попытался закрыть глаза. В тонкую щёлочку наглухо затворённых ставен назойливо пробирались первые лучи солнца, мешали провалиться обратно в беспокойный сон, и на границе сознания танцевал до боли знакомый образ, который всё не удавалось вспомнить. Он мог бы избавить себя хотя бы от неприятного света, если бы накрылся с головой. Вот только теперь даже дышать было сложно. Грудь всё время сдавливало, сначала от сдерживаемых рыданий, но после уж просто так. Лекарь, которого они прежде никогда не видели и которого после, видно, тоже выслали как давешнего дьячка, до хрипоты спорил со светлым князем. Так, как теперь уже никто не смел. Он кричал, что детям благовония и особливо ладан никакого добра не принесут. И что, если уж здоровый человек от них начинает болеть, то что же станется с больным?       Отец был в ярости. В каждом слове лекаря ему слышалась насмешка над церковными обрядами и святой верой. Шутка ли, посметь даже подумать, что совершаемое в храме может быть не благотворно. Юре тогда хотелось тоже кричать, но от того, что ему опротивели уже бесконечные молебны. Старая кормилица, которую матушка велела держать при них, что бы не случилось, поднимала Яшу с Юрой в третьем часу. Они ещё немного дремали в упряжке, но потом до полудня стояли перед алтарём и человеком, который нередко забывал верные слова. Яша каждый раз к концу тяжело оседал на руки кормилицы и Юры, ведь в церквушке, в которую они ездили, даже скамьи не было.       Юра, если б мог, одарил лекаря всем, что тот мог пожелать. Отец сказал, что, если им плохо, пока от поездок можно воздержаться. И вот уже месяц он ездил один. Яша за это время стал по цвету как простыни, как было в самые тяжёлые дни болезни. Но Юра и старушка, которая ходила за ними и опекала их неожиданно умело, были и тому рады. Пока длилось то, казалось, нескончаемое ежедневное паломничество, приходилось менять Яшину чёрную траурную рубаху на тёмно-синюю. О том, чтобы надеть его любимую сиреневую не могло быть и речи. Яша сам был как его любимая рубашка, только ладони и ступни жёлтые.       Юра боялся панически, но он такого раньше не видел ни разу, да и спросить было не у кого. Но он понимал, что с братом совсем плохо. Понимала это и старушка, которая после утренней службы с княжеской семьёй ходила за три версты в родную деревню, в часовенку с иконой святого Николая. Кланялась ему в ноги, зажигала огарок свечи, принесённый из княжеского терема, и долго молилась. Потом заговаривала воду из святого ключа и несла её детям, к которым уже очень привыкла. А дети тем временем были целыми днями предоставлены самим себе и своему горю.       Конечно, чудесная вода не помогала. Но она была студёная и вкусная, так что никто не отказывался. Только в первый раз Яша заплакал, потому что она такой же воды принесла матушке. В тот день, когда…       Юра подскочил на кровати, по щекам текли злые слёзы. Грудь болела и было очень горько на душе. Ему даже мысленно тяжко было договорить. Но он заставил себя и только сильнее разрыдался.       Да, в тот день когда матушка умерла, кормилица утром привела их к ней, благословила, и негромко зашептала, что, авось, всё обойдётся ещё. Сказала, что принесёт целебной водицы и Юру с Яшей вечером покормит, и по комнатам разведёт. Мама ей улыбнулась уже привычно, благодарно, но немного криво, будто собственные губы её не слушались.       Она болела, сколько себя помнила, ни дня ей не было совсем легко и хорошо. Но Юра даже об этом подумать не мог. Он слышал, как на кухне говорили, что Яше, мол, здоровье матери досталось. Вот только княгиня Анна никогда болезненно не выглядела. Потому уже Юра узнал, что мама его не просто была осторожна, поэтому старалась никогда не застужаться. Она ревностно берегла себя, потому что, в отличие от Юры, всё о своём здоровье знала. Но это выяснилось поздно, когда с ней сделался первый приступ. Всё вышло как-то чересчур просто, что никто даже сперва не заметил.       Просто теперь Юра один ходил на кухню, а мама спала в Яшиной комнате и редко выходила. А после приступы стали случаться чаще и чаще. Как-то раз Яша украдкой показал Юре клок маминых волос, которые он собрал с подушки. Когда Яша пытался сшить очередную куклу, мама очень долго не могла ему помочь и исколола все пальцы. Сама она больше за новых кукол не бралась, но охотно пела с Юрой. Он для неё стал усерднее и чаще играть, но и это недолго продлилось. Некогда красивый и мелодичный голос Анны стал ломким и ей было заметно труднее даже говорить. Видно было, сколько сил у неё отнимает даже что-то совсем простое, вроде еды, и какими тонкими стали пальцы. Она угасала небыстро, но явно и смиренно.       Вот тогда-то и стало страшно. И взгляды лекарей, которые приходили теперь к маме и Яше вместе, но не говорили ни о своей долгой жизни, ни о том, что не бывать внизу не очень-то и сложно. Вскоре к ним стал часто приходить князь. Раньше он с трудом терпел «распущенность и самодурство», которые его жена отчего-то не пресекала, но теперь ему стало будто бы вовсе всё равно. Он сидел на краю кровати, даже иногда что-то подпевал негромко. Тогда казалось, что в горле у него стоят слёзы, но глаза были сухими. Князь Яков смотрел на жену неотрывно, ловил каждое её слово. Нередко начинал рассеянно гладить голову кого-то из детей или ломать свои холёные пальцы.       В большие палаты он почти не спускался, пиров теперь не устраивали, все дела он бросил, и терем переменился вместе со своим хозяином. Старая прислуга стала ходить на цыпочках и убираться вдвое чаще. Действительно, жилой дом зарастал паутиной так быстро, будто в нём не было ни души. Анну перемены не радовали, но ей было больно смотреть на детей и мужа. Будь её воля, она бы их от себя не отпускала. Всё насмотреться никак не могла. И прощалась каждый день так, будто в последний раз видит. Юра и Яша не знали, не могли знать, но как-то чуяли, что маме страшно. Они все вместе жались в Яшиной комнате и не могли расцепить рук. Казалось, что отпустишь и больше уже чужих пальцев не нащупаешь.       Анна не знала, когда умрёт. Её сыновья играли рядом и кормилица, которая ещё с ней сидела, была привезена из деревни, но отошла в свою часовенку помолиться. Наверное, она думала, что просто немного устала. Собиралась прилечь ненадолго перед ужином. Сама не понимая, зачем, она подозвала и крепко поцеловала Юру с Яшей, обняла их за головы, прижала к себе и отпустила дальше играть на шкуру.       Когда они подошли потормошить её и тронули за руки, пальцы были холоднее льда.       Юре снились эти пальцы. Он каждый раз силился вспомнить, каким же было мамино лицо в тот момент, но не мог представить его осквернённым болезнью. С Яшей они об этом никогда не говорили, но, думалось, он чувствовал то же самое. В память врезалось, как она пыталась скрыть улыбку, смотря на то, как он прыгает в толпе шутов. Как прядь волос упала ей на лоб и будто разбила лицо на две половинки и как она хлопала стоя, отбивая ладоши и не прекращая улыбаться. Эти образы были приятными, даже грели. Вот только Юра уже знал, что за ними последует. Перед глазами вставала худая рука, светло-голубая на фоне его чуть загоревших за лето пальцев. А потом хотелось только плакать и иногда играть что-то грустное.       Отец как-то сказал, что плакать так много мальчику не должно, но Юра к тому моменту окончательно на него обозлился. Когда мамы не стало, ещё до похорон, князь Яков будто попытался её заменить. Ничего не говорил на то, что Юра с Яшей ложились вдвоём в Яшину кровать и туда же затаскивали матушкино платье из сундука и всех её кукол. Пытался ласкать и говорить ласково. Но всё это у него выходило так деревянно и неправдиво, так что только становилось мерзко. Юра выворачивался из-под руки, смотрел волком. То, что мама могла сделать с лёгкостью, ни у кого больше не выходило. И те жалкие попытки, что-то нелепее которых было сложно придумать, только оскверняли её память.       Когда дворовые потянулись за телегой с телом к погосту, Яшу едва не раздавила лошадь. Похорон и поминального плача Юра не помнил, он всё время смотрел то на брата, то на кроваво-красное в лучах закатного солнца небо. Ему было страшно глянуть вниз, где был белый саван и венок из какого-то едко пахнущего растения. Старушка- кормилица за руку увела их с Яшей с похорон, сама раздела и уложила, хотя они уже могли всё это сделать сами.       В ту ночь они проснулись в холодном поту от звуков молебна: старый поп освещал терем сызнова, непрерывно бормоча несложную молитву. Вот только Яша, стоящий в дверях, испуганно отшатнулся от старика.       Там все были бесы. Все, от послушников до святых мучеников. Лица на фресках, изображающих ад удивительно были похожи на лица тех, кому отец так слепо доверил мамино тело. Яше было страшно от того, что он понял это так сразу, хотя ранее никогда о подобном не думал. Хотелось броситься в светлицу Якова, растормошить его, уверить сжечь и церковь, и всех её служителей, заперев внутри.       Яша, сам того не понимая, был религиозен в том же смысле, что и его мама. Он не мог поверить в бога и искупление, но верил в грехи, и видел перед собой теперь их живое воплощение. — Не ходи, — попросил Юра, кивнув на старика. — Он странный больно, дождись рассвета или, хочешь, я кормилицу подниму. — Не нужно! — яростно замотал головой Яша, сверкнув глазами. — Неужели ты не понимаешь?       Смотря в удивлённые глаза брата, он подумал, что говорить выйдет дольше, чем просто сделать по-своему. Яша махнул рукой и бросился к отцовской светлице. На князя он едва не натолкнулся ещё в смежном коридоре и тут же подавился криком. Напротив того стоял молодой послушник со смешными оттопыренными ушами. Вот только слабый огонёк свечи отбрасывал за его спину вполне однозначную тень. У церковника были крутые бараньи рога. А ещё у него был голос, что лился как вода и был слаще мёда.       Отец этого человека слушал. Слушал так внимательно, что у него пустели глаза и их постепенно заполняло то же, что было в глазах послушника.       Яша убежал, не оглядываясь, хлопнул дверью, едва не подняв кормилицу. Обнял Юру, потом отпихнул его от себя и обнял сам себя за плечи. Брат спрашивал, что случилось и беспокойно смотрел в глаза. Но Яша в ответ посмотреть не мог. Внутри него билась мысль, что отец попытался. Попытался если не заменить матушку, то хоть стать нежнее для них. Но Юра не мог принять от него ласку, да и он сам… А теперь уж говорить было нечего и ждать нечего. Хорошего так точно.       Но даже Яша не мог представить в ту ночь, насколько князь Яков окажется слаб. Он сам пропал вовсе под грузом чёрных шкурок людей церкви, которые теперь были вокруг него всё время. Он сам не говорил и ничего не делал, если прямого указания в текстах или недавней проповеди не было.       А его неловкая попытка приобщить сыновей к церковным обрядам едва не стоила им жизни.       Яша тоже видел щёлочку между ставен и лучик солнца, который выхватывал и поджигал рыжие вихры, но он на самом деле ещё спал и ничего с этим поделать не мог. Только чуть шевельнуть рукой, чтобы Юра её обхватил и пожал. По-хорошему нужно было бы им обоим отсыпаться столько, сколько выходило. Болезнь отступала медленно, каждое послабление у неё приходилось отвоёвывать. Но даже это радовало, потому что раньше приходилось отбирать каждый вдох.       Юра глянул на брата, чуть дёрнул губами и встал с постели. Погода обещала быть хорошей и, как бы ему не хотелось спать, нужно было уйти и вернуться до полудня. Спали они теперь в тех же рубашках, в которых ходили. Сил было мало, да и матушка эти столько раз стирала и латала своими руками, что они, казалось, всё ещё хранили тепло её рук.       Он задёрнул полог над кроватью, тихо притворил дверь и бросился вниз уже давно знакомыми путями, через людскую и кухню. Воздух был ещё совсем ночной, жёг лёгкие, но дышалось легко. Юра бежал полем и не разбирал дороги, потому что глаза застилали слёзы. Сперва он пытался утирать их рукавом, но после перестал. Проку от этого всё равно было мало.       Мама бы вряд ли пошла с ним, но именно она обычно давала лягушкам имена.       Заливные луга пересекала широкая полоса осоки. Юра вбежал в неё, сразу же обрезал руки, и сапоги стали хлюпать, но было всё равно. Остановился он только у заросшего берега небольшого пруда. Над водой висел многоголосый хор, которому вторили птицы. Вода была ещё холоднее воздуха, но он напился и смыл слёзы. Сразу же закоченели пальцы, нос и щёки, но Юра не стал их растирать. Он сел и принялся терпеливо ждать. Спрыгнувшие при его приближении лягушки постепенно выбирались обратно на берег. Он почти стал частью берега этого пруда, и скоро какая-нибудь жабка точно примется прыгать по его коленям. Нужно было всего лишь быть терпеливым и внимательным.       Нести прохладную, чуть шершавую лягушку за пазухой было не очень-то удобно, хотя сидела она смирно и не пыталась выпрыгнуть. Как-то раз он принёс Яше жабку, которая мучительно напоминала напыщенного старика с седой бородой. Она была похожа на всех лекарей разом, поэтому стала доктором Лягухом. Однако вид её был обманчив. Они полночи ловили шебутную зверушку и своим хохотом несколько раз поднимали прислугу, пока, наконец, те не разбудили маму, и она сама не забрала у них лягушку.       В этот раз хотелось просто посадить её в глубокую чашу. Можно даже туда воды налить. Просто чтобы в комнате в перерывах между песнями не было так удушающе тихо. Мама, приходя куда-то, всегда будто приносила с собой уют и тепло. Там, где она была, всегда было хорошо. Юра редко бывал в Яшиной светлице без мамы, и ему стыдно было спрашивать у брата, всегда ли у него по ночам так хорошо слышно птиц. И всегда ли камни так холодны. Наверное, живя где-то с малых лет сложно не привыкнуть даже к самой странной обстановке. Так или иначе, хоть они и делили одно общее горе, каждый переживал его будто в своей скорлупке. Оттого и стало заметно, насколько они разные и насколько сложно друг друга понимать.       Хорошо было, что уж налить в плошку воды и договориться о том, что дальше делать, им было несложно. Братья улыбались друг другу, но как-то скованно, невесело, и всё повторялось по кругу. От отца они за этот срок отдалились больше, чем за всё предыдущее время. Мама, как оказалось, была нитью, которая стягивала больно разных людей вместе. Из-за неё они и были семьёй. Когда мама умерла, всё кончилось. Они теперь были каждый сам по себе. Юра с Яшей чуть ближе, но говорить им как-то вдруг стало не о чем, старые забавы оказались больше не милы. К куклам, сшитым маминой рукой, даже прикасаться было страшно. После похорон они, не сговариваясь, убрали всех их и платье, взявшееся непонятно откуда, в сундук и закрыли его на замок. Ключ достался Юре и он, после недолгих раздумий, спрятал его в верхнем дупле дуба. Там, где ветки начинали истончаться и куда не взбрело бы в голову лезть даже тому, кто правда хотел грянуться о земь и стать лесным хранителем.       Горше всего было для них обоих молчаливое неодобрение Якова. Он тоже погрузился в своё горе с головой, но даже не думал очнуться. Он ни о чём, кроме церковных обычаев и правил, и говорить не мог. Раньше он во время службы хоть отвлекался на то, чтобы успокоить детей. Теперь он, казалось, обрёл покой и соединился с чем-то высоким. По крайней мере он и его попы так бы это назвали. На деле же князь час от часу всё ближе подбирался к той грани помешательства и скорби, которая рождает фанатизм.       Это не казалось чем-то страшным. Даже напротив, Юра с Яшей тоже нашли себе занятия по душе и целыми днями пропадали: один в полях и соседней деревне, второй в скудной библиотеке монастыря, которую теперь вывезли в терем. Незаметно появились новые флигельки и новые люди, снова потянулись послы и просители. Траурный год кончился, и пришло время для первого пира, на котором, конечно, поминали бы покойницу и переменяли блюда перед её пустым креслом.       Можно сказать, что Юре просто не повезло. А можно, что он сам напросился. Хотя второе было бы не совсем честно. Он, всё-таки, не относился к тому, что происходило достаточно внимательно, чтобы признать простую истину. Именно поэтому теперь он кутался в тяжёлый кусок мешковины и стучал зубами. Именно поэтому снова было тяжело дышать от слёз. Лучше бы его выдрали прилюдно, как поступали с провинившимися дворовыми, чем так. Будто он престарелый полоумный родственник, которого деревенская семья прячет в подпол, когда приходит староста.       Он тоже хотел почтить матушкину память. Раз уж перед ней ставили прибор, то нужно было и повеселить её. Вот только нужно было ещё приметить, что шутов за год заметно поубавилось, а те, что были, нередко щеголяли следами жестоких побоев. Раньше в тереме ни один маски не носил, а теперь уж было непонятно, есть ли под ярким костюмом хоть что-то, кроме печальных глаз. Нужно было заметить, как торопливо кормилица отсылала из терема болезных скоморохов и как настойчиво она просила крестьян матушкиным именем не предавать простых людей и довезти до дальней ярмарки.       Всё это нужно было увидеть. Но как можно просить этого от Юры, если даже Яша, который вечно за всем присматривал и всегда каждого обо всём расспрашивал, этого не заметил.       Юра тоже взял маску и теперь дворовые шуты помогли её аккуратно приладить. Он пел вместе с ними, танцевал и смотреть всё время только на матушкино место. Выступление их вышло недолгое, но гости, что были из приезжих, отбивали себе ладони и громко просили повторить. Попы, которые как чёрное живое покрывало окружали отцовское кресло с каждой минутой становились всё смурнее и шептались, не переставая.       Потом князь встал. Юра не помнил, почему, но тогда он даже по имени его назвать не смог бы, не то, что «отцом». Но тот благодарил шутов, а потом, походя, будто не было в этом чего-то странного, отвратительного, махнул рукой послушникам, что стояли подле него. Яша, который всё-таки оказался посообразительнее, стоя в дверном проёме поманил к себе Юру. Тот, тяжело дыша и улыбаясь от уха до уха, подошёл. — Мама бы рада была, — шепнул Яша и успел только отобрать у брата балалайку, которую тот взял у кого-то из шутов. Ему страшно было смотреть, как два высоких человека подходят всё ближе. Но кричать не было смысла. Юра уже убежать не смог бы. Поэтому Яша только покрепче зажмурился и отступил от двери.       Сказать честно, Юра и раньше, бывало, сиживал в темнице. Он никогда особенным спокойствием не отличался, а отец не давал себе труда что-то объяснять, кричал только. Но час или два в сырости разгорячённому игрой ребёнку были нипочём. Он за это время успевал придумать, во что сыграть после, напевал себе под нос новые песенки или просто разглядывал удивительно высокий потолок и узкие оконца. Сидение там казалось соразмерной платой за игры и почти совершенную вседозволенность.       В этот же раз ему даже не подумали сказать, сколько времени он проведёт здесь. Не сказали, за что он наказан. Догадаться было несложно, но Юра недоумевал. Разве можно кого-то судить только за то, что ему нравится не то же, что и тебе? Всё это больше всего походило на жестокую шутку, которая смешной кажется только тому, кто её устраивает. Первый день Юра провёл вовсе как в тумане. Бубенцы на колпаке, который неосторожные руки порвали, переговаривались при каждом шаге, но это больше напоминало насмешку.       Ночью же стало удивительно холодно. Юра даже не помнил, было ли так холодно хоть раз зимой. В одном из углов нашлись тряпки и большой кусок холста, в которые он и кутался до рассвета. Спать почти не получалось. Руки сразу же соскальзывали на пол и он просыпался, думая что у него в пальцах опять чужая ледяная ладонь. Когда солнечные лучи, пробивавшиеся в одно из узких оконец наверху, оставили свой след на стене, Юра наконец-то понял, что его заперли по отцовской прихоти и с одобрения его ручных церковников.       Тогда-то он и начал по капельке заполнять кубок всем, что произошло за последний год. Каждой жестокой нелепой странностью, каждым неосторожным словом и брезгливым взглядом. Нет, ему не стало страшно. Стало противно. Было слишком больно думать, что яблонька, которая, казалось, вот-вот отойдёт от затяжной болезни, на деле подгнила и умирает.       К обеду за ним пришёл Яша. Один, без кормилицы, с печальными глазами. Он открыл дверь раза с четвёртого и молча смотрел на закутавшегося в тряпки Юру. Под глазами залегли желтоватые тени. — Он мне ключи отдал, — тихо сказал Яша, присаживаясь подле брата. — Ничего не сказал, просто отдал.       Юра кивнул и повернулся, чтобы заглянуть в чужие обеспокоенные глаза. На дне их плескались ужас и отражение знакомого с детства холодного лица. Видно было, что он вот-вот расплачется. Понятно было, что поделать, наверное, уже ничего нельзя. Потом Яше было противно советовать, а Юре – принимать совет, но тряпки они свернули и отнесли обратно в угол. Не хотелось думать, что в этом месте кто-то ещё раз очутиться надолго, но и в то, что не произойдёт такого, верилось слабо.       Они ушли и больше об этом не говорили. Заперли дверь, отнесли ключи и судорожно попытались забыть о том, что произошло, но забыть не вышло.       В следующий раз с отцом схлестнулись совсем из-за другого. Юра никогда даже подумать не мог, что в их доме кто-то посмеет позволить себе такие слова. Вот только теперь церковники, окружившие отцовское кресло во главе стола и похожие в своих чёрных рясах на свору любимых гончих, свободно говорили всё, что только вздумается, и никто им и слова сказать не мог. Отец даже поддакивал, а Юра смотрел на Яшу и всё сильнее краснел от злости. Брат сжал губы в тонкую белую полосочку, но молчал и покачал головой в ответ на взбешённый Юрин взгляд, мол, не надо, доброго всё равно ничего не выйдет. А потом кто-то сказал: — Да и молодая княжна была не больно благодетельна. От того и дети у ней такие, разбалованные, — и голос был насмешливый, и смотрел говорящий на отца с роболепием, точно как собака, ожидающая подачки.       Юра кинулся сразу же, но не на попа, а на отца, который согласно закивал и даже собрался что-то добавить. Яша, попытавшийся было схватить его за руку, тоже подскочил. В глазах у него ничего не было и смотреть на него, такого пустого, было страшно. Он не успел и глазом моргнуть, а Юру уже сцапали двое послушников. И старик, который теперь вечно сидел от отца по правую руку, в массивном кресле без украшений, посмотрел на него неприязненно. Он говорил, что дети княжеские от рук вовсе отбились. Один совсем как матушка его покойная, хоть на её место сажай. И волосы длинны и слёзы льёт почём зря. Второй и вовсе скоморох, а скоморохи дьяволовы слуги. Конечно, светлый князь, понятно, что не от вашей крови бесовское наследие, но в вашей воле его искоренить. — Вы б их дружинниками на ученье отдали, светлый князь, — елейно говорила всё та же мерзкая рожа, — они б хоть людьми стали.       И их правда отправили к дружинникам. Юра выдержал ровно неделю упражнений с мечом, Яша же сказался больным уже на третий день. Они не говорили о том, что произошло на пиру, да и с отцом не заговаривали. Дружинники оказались на удивление вовсе не гадкими, смотрели на приводившего их послушника с отвращением и плевали ему вслед. Они будто правда пытались научить Яшу с Юрой обращаться с оружием, но в каждом их слове, в каждом совете буквально звучало: но вы, конечно, недотёпы, и ничего у вас не выйдет.       Юра до этого не задумывался даже, насколько он мал ростом и слаб. Всегда говорили, что он будет отцовский приемник и что править он, видно, будет долго. Но ему самому не хотелось ни слушать бояр, ни учиться читать и писать. Он всегда завидовал деревенским детям. В пять лет они уже работали наравне со взрослыми, но в свободное время могли делать вообще всё, что можно только пожелать. Нет, ему было бы глупо жаловаться на жизнь, у него всегда был кров и пища, была матушка, не позволявшая отцу слишком часто напирать. Но матушки не стало уже третий год как, а «достойным» князем он бы точно уже быть не смог. Поэтому Юра смотрел на дружинников, отдыхающих или тренирующихся, и до зубовного скрежета хотел иметь такое любимое дело, как было у них. Хоть что-то.       Если совсем честно, любимое дело у него было. Вот только оно никогда не стало бы его по-настоящему. С той памятной ночи он сиживал в подземелье уже бесчисленно много раз, и всегда там скорее печалился, чем озлоблялся. Было тоскливо и по ночам – очень страшно. Он теперь старался избегать тишины, гремел чем-то, сидел на улице, где пели птицы, или спускался в кухню. Но терем день ото дня будто становился всё тише. На пиры скоморохов уж не пускали, поговаривали, что из граничащих с другим княжеством городков их выгоняют. Что княжеский указ вышел, и скоро всех шутов бросят в ямы и заживо закапают. Юра всё не хотел этому верить.       Когда отец в первый раз поднял на Юру руку, в глазах Яши не отразилось ничего. Как потом кормилица говорила, они у него просто враз сделались ядрёные, ведьмовские, а потом затухли. Случилось всё после очередной ярмарки, куда Юра сбежал с уже своей собственной мандолиной.       Кусочки дерева так и не убрали с камней большой палаты, Яша подобрал только два самых крупных. В подземелье Юра отправился не с выдранными ушами, к этому он уже привык, а с горящей щекой и капельками крови на подбородке. Батюшка не поскупился: ударил наотмашь рукой с перстнями, а после кулаком добавил. Раньше он тоже вроде как наказывал, но будто от бессилия. В том, что он делал, не было злобы, а теперь появилась.       Яша снова пришёл с ключами, как было в самый первый раз. Но говорить они не стали, разошлись по светлицам, и на следующий день всё продолжилось по-старому. Потом из дальней деревни зачем-то привели немолодую, но ещё очень крепкую гнедую лошадь. Сказали, что подковать нужно, но в какой деревне тогда кузнеца не было, зачем так далеко вести?       Юра об этом тогда не думал, без игры и пения жизнь его стала совсем уж безрадостной. Мог бы, он бы и ночевал на болотце, где ему все были рады и никто не пытался унизить. Дети дворовых его тоже не сторонились, жалели и делили с ним свои пустые щи. Было хорошо знать, что кому-то есть до тебя дело. В то, что кричали на каждом углу послушники, мол, Бог за каждым смотрит и каждого любит, Юра поверить не мог.       Семьи у него, вообще-то, больше будто не было. Яша пропадал в библиотеке и разок даже с отцом и его «сворой» поехал на охоту. Он с Яковом говорил редко, хоть и ни слова поперёк. Даже с церковниками не препирался, слушал и кивал. Сходил пару раз на их службы, но по возвращению долго оттирал лицо, руки, волосы и надрывно кашлял. Казалось, он теперь был тот княжеский сын, который всё чтит и всем отцовским прихотям потакает.       Чуть погодя из деревни привели вторую лошадь и тоже поставили «на подковку». И всё продолжилось по-старому, но чуть иначе. Как бы Яша не был труслив и как бы он не осторожничал, всем понятно было, что ключи теперь вовсе не у Якова. Но слабый князь – дурной князь, и было странно представлять Яшу в княжеском венце, хотя Юра и рад бы был. Вот только больно брат стал на отца походить, повадками и говором.       В одно утро Юре дворовые вдруг принесли новый инструмент, и Яша пришёл, заплаканный и уставший. В тот вечер они вместе отперли мамин сундук и сыграли чуть запылёнными куклами. Потом брата рвало и он рыдал на Юрином плече, и становилось всё страшнее, потому что лекари его уж давно не навещали.       «Матушкино» здоровье во всей красе показало себя, Юра стал ходить по утрам и кормить Яшу из собственных рук, следить за ним внимательнее. И каждый раз его обдавало холодом, стоило подумать каких усилий стоило тому стоять в душной церкви и улыбаться.       После следующей ярмарки Юра снова очутился в подземелье. А вместе с ним – несколько десятков шутов, которых попы повязали прямо на городской площади. Тряпки, которых Яша по чуть-чуть натаскал, пошли самым слабым или тем, кого сильнее побили. Никто из них не слышал, что повелел князь, но все знали, что, кроме смерти, ждать нечего.       Той же ночью явился Яша с дворовыми и тёмными каплями на рубашке. Глаза запали, руки тряслись, но он помог всем выйти во двор. Даже странно было, как такая пёстрая многолюдная толпа умудрялась быть такой тихой. Кроме нежного перезвона бубенцов, который не разбудил бы и ребёнка, слышно ничего не было. — Уходите к соседним князьям — негромко наставлял Яша, губы которого прыгали. — Сторонитесь церквей да церковников, и не пережидайте. В каждой деревне есть поп, а у попа бумага. Поп – человек важный, так что его могут и послушать. Уходите, и не возвращайтесь покуда. Все ваши вещи на площади сожгли, так что идите самой короткой дорогой к границе на запад, — он остановился, чтобы перевести дух и ещё раз оглядеть столпившихся перед ним людей, и задержал взгляд на брате. — Там два дня пути. Если пойдёте прямо сейчас и разделитесь, будет почти день форы. Но если поймают, не сносить вам головы!       Будто только этого и ждали, люди бросились за ворота. Остались только Яша с Юрой, да дворовые с кормилицей. — На телегах там всё равно не проехать, — печально согласился Юра, смотря в сторону конюшни, — а за лошадей бы подрались.       Яша кивнул, подтверждая, что всё правильно Юра понял, и сам отпер стойло первой приведённой лошади, подал брату стремя и поводья. Глаза Юры округлились, а Яшино лицо залилось краской стыда. Дворовые уже расходились по своим постелям, отлично зная, что этим утром старые слуги, которые могли бы донести князю, не проснуться. Братья прощались молча. Страшно было говорить что-то, потому как и так понятно было, что Яша на вторую лошадь не сядет. Даже зная, что ничего хорошего он больше здесь не увидит.       Для себя же Яша знал, что никто даже на него не подумает и что послушник с елейным голосом, который заставил отца в бесов уверовать, чудесным образом под пытками во всём сознается. И в предательстве, и в колдовстве и в чём там ещё его будут обвинять. Чувство гадливости растекалось по всему телу, но поделать было ничего нельзя. У него рука не дрогнула бы, если бы пришлось зарезать отца в тот первый день «церковщины», но теперь было ясно, что он не плохой человек. И бросить его совершенно одного Яша не мог.       Он в последний раз глянул брату в глаза. Тронул сумку у луки седла. Юра едва не плакал, так жалко было оставлять того, кто единственный мог бы его понять. Какими бы они разными не были и как бы часто друг друга не задирали, они были кровь от крови, плоть от плоти своей матушки, и больше никого не было.       Наконец Яша отстранился, шлёпнул лошадь по крупу и побежал в терем. Спокойная гнедая, поднявшаяся в галоп, уносила Юру в сгущающуюся тьму, и страшно было подумать, что это, может быть, последняя их встреча.