Юрские Сезоны

      Лес пугал своей молчаливостью с то и дело пробегавшим по самым тонким веточкам в верхушках шёпотом. Он был будто бы пуст, но, вместе с тем, из-за каждого ствола кто-то смотрел, насмешничал и пугал. Он был как старый дед, которому лишнее слово молвить – большой труд, и за спиной которого весело хохочут и шалят внуки. Юра головой понимал, что это страшно, но весь страх свой он уже давно растерял. Как иногда кончаются слёзы и рыдания, рвущиеся из груди застывают, уступая место тяжёлому, сосущему горю, так и страх, которым он раньше был будто наполнен до краёв, весь выплеснулся от неосторожного движения. Хотя на деле он по чуть-чуть уходил в землю на коротких привалах подле лошади, в длинных переходах и жутких душных снах, в которых был только запах ладана и нельзя было вдохнуть. Когда пропал страх, вместе с ним и грусть ушла. Только гадко было.       Неумолимо надвигалась зима. На небольших ручейках лёд уже приходилось проламывать ногой, а потом пить вкусную, но холодную до боли в зубах, чистую воду, морозя руки. Странно было думать, что не так давно он считал тёплую комнату не благом, а должным. Но, чем дальше он уходил от княжеского терема, тем больше всё вокруг походило на темницу. Юра никогда всерьёз не задумывался о том, насколько велико княжество его отца и каковы земли из соседей. Теперь, волей-неволей, приходилось.       Он вышел из дома с лошадью и двумя тугими мешками у луки седла. До той деревни, из которой лошадь привели, она сама его донесла дня за два. Юра к тому моменту сильно отливал зеленью и едва дышал. Добрые крестьяне покормили его, и он оставил им лошадь и кое-что из запасов, которые нашлись в сумке. Он бы не пожалел об этом ни за что, но мерзкий голосок внутри настаивал, что коли он околеет в лесу, виноват только сам будет. Кроме еды в мешке была небольшая балалайка, которую Яша не пойми откуда взял. И Юру всё ещё больше пугало, что от мороза инструмент испортиться, чем то, что тело по утрам прошивала голодная судорога.       По Яше он особенно скучал. Понимал, что свидятся они очень нескоро, и с ужасом ждал весточек из отцовского дома. Но до окраин княжества новости доходили хорошо если с опозданием в месяц. Никто ещё не знал, что сбежал княжеский сын. Зато знали другое. Сам Юра старался держаться от чужого жилья подальше. До ярмарки, куда он стремился, ещё вёрст пятнадцать будет, не меньше. Но даже там нельзя надеяться на помощь.       Будущее представлялось очень туманным и отнюдь не радостным.       Он раз за разом спрашивал сам себя, можно ли было ему остаться в отцовском доме. Не уходить так, а попробовать… Юра старался такие мысли обрывать, потому что и так ясно было, что нельзя. Нельзя переделать человека, если он сходит с ума. Нельзя перерезать всех попов, кто-то да останется. Выходило, что раз они там были, то ему там быть нельзя, как бы не хотелось. А хотелось, честно сказать, очень. Странно было думать, что его дом, в котором он родился и столько жил, больше с ним ничего общего не имеет. Только Яша там остался. Но остался по своей воле, а уж почему действительно – точно не Юре судить.       В первые дни после побега было страшно, что его настигнут, поэтому приходилось много плутать по диким борам и заново узнавать то, чего княжеский сын никогда знать не мог. Весь его мир был – терем да с десятину земли вокруг. Поля, где росли пахучие цветы, пруд, где водились жабки и лягушки, соседняя деревня. Оказавшись в новом месте в полном одиночестве он сначала замер, как кролик, а потом бросился бежать. Он и лошадь с припасами, может, потому в деревне оставил, что, выйдя на пару минут за околицу с одним мешком в руках, не смог уже заставить себя повернуть назад.       То направление, которое ему и шутам указал Яша, и правда было самым удачным. Для того, кто хоть смутно представлял, какие есть дороги и тропки и где ближайшая ярмарка. Юра же ничего этого не знал и, проплутав несколько дней, вышел к какой-то деревеньке. Там же узнал, что он наоборот шёл к «сердцу» княжества, и что попа в деревне нетути. Зарезали проклятого, только хлеб почём зря ел. Но что да, мол, слышали про новый княжеский указ. И что во многих деревнях шутовские головы теперь на палках стоят.       Юра слушал очень внимательно, а по спине и пальцам шёл холодок. Хорош же был князь Яков, когда говорил людям бросить дело, которое их, может, всю жизнь поит и кормит. Тем паче, многих из них до работ в поле не допустили бы. За слабость или уродство.       Деревенские ещё рассказали, что какая-то соседская княгиня прислала Якову гневную грамоту, и там же ещё двое ближайших князей подписались. И что теперь скоморохам на всех окрестных землях дают приют. А вот в здешних местах ярмарочных развлечений, долго не придётся встречать. Юра сначала думал пересечь княжество по окраине и пойти в земли той самой княгини, но рок сыграл с ним злую шутку.       Когда он, снова проплутав в густом лесу и выев почти всё, что у него было, вышел к ещё одному поселению, его там покормили и даже кой-чего дали с собой. Пожалели ребёнка в простой одежде и красивом запылённом плаще. Но к колодцу отправили самого, велев напоследок в храме помолиться на долгую дорогу.       В центре крупной деревни стояли палки. Чуть меньше десятка, высокие, ровные и добро в землю вбитые. А на палках – головы.       Юра уже во второй раз бежал как заяц. Бежал по крупным дорогам, чтобы больше с пути не сбиваться. Плутал от этого только больше, но не позволял себе подолгу стоять на одном месте. Он прошёл деревень десять, и в каждой посерёдке одна палка так точно торчала.       Наконец, перейдя границу княжества, в одной из деревень он выспросил-таки про ближайшую ярмарку и снова вошёл в лес. Выходило, что он не так уж и долго шатался по княжеским землям. Прошло не больше месяца. Он бы и точнее высчитал, да было всё как-то недосуг. Теперь, в промерзающем с каждым днём всё сильнее лесу, он много спал и пытался отогнать от себя гадкие образы, которые с каждым днём становились всё назойливее.       Когда он только остановился на небольшой опушке после многодневного бега, его вырвало. И рвало часто. Стоило голове случайно вспомнить что-то, связанное с последними годами, как перед глазами вставали уродливые отрубленные головы. Посиневшие, с ввалившимися глазами. Поклёванные птицами или обезображенные шрамами. Он не мог себе объяснить, почему он всё-таки подходил раз за разом к страшным знакам воли князя. Но он видел там людей, которых больше не было. На палках попадались головы тех, кого он много лет встречал на соседней ярмарке, один раз – старого отцовского шута. Но хуже всего были те люди, с которыми они провели последнюю ночь вместе и которые тоже слышали Яшины слова.       Его, когда вся еда вышла, ещё рвало желчью, и пытаться что-то съесть оказалось вовсе бесполезно. Он пил снег, хрустевший на губах и морозивший губы, кутался в плащ и разводил небольшие пахучие костры, куда скидывал шишки и еловые ветки. Хорошо бы было достать чего-нибудь из посуды. А ещё лучше – разделить печали или вовсе избавиться от них. Но Юра отчего-то знал, что ему нужно пережить это своё второе горе. То, что он оставил брата и что отец у него, видно, совсем помешанный.       Он понимал, что до ярмарки хорошо бы дойти побыстрее, но не мог себя заставить отказаться от долгого сна. На ночлег он старался устроиться у крупного дерева, где нанесло снега побольше, и было не так холодно, как на остром сильном ветру. Вот только он всё чаще просыпался от холода, с побелевшими ладонями и едва двигающимися пальцами ног. Юра не раз слышал от дворовых истории о том, как их родственникам что-то да отморозило, и согласно кивал на просьбы матушке только не рассказывать.       Любое увечье для путешествующего в одиночку почти равно смертному приговору. Он, всё-таки, забрался уже глубоко в лес. Сперва достаточным казалось просто идти в нужном направлении, но скоро стало понятно, что он снова заблудился. В тот момент ему стало страшно, случилось то, от чего он давно отвык. Под вечер Юра негнущимися пальцами уложил хрустящие промороженные ветки и валежник, высек искру и занялся сумкой.       Он старался отогнать от себя печальные мысли, но на краю сознания билось, что если он сейчас умрёт, то лучше в последний раз тронуть матушкины куклы. Их, бережно завёрнутых в ветошь, под которой был отрез дорогой ткани, он узнал сразу же, даже не разворачивая. И не трогал их ни разу с начала своего пути.       Сейчас аккуратные узлы были развязаны, и на его коленях лежали давно знакомые лица. Карикатурный князь, шут, которого мама сшила последним, и ещё несколько. Горло скребла потребность выговориться, но не выходило даже слова произнести.       У него все силы ушли на то, чтобы не заплакать, и полночи он грелся у костра, баюкая на руках свёрток и своё нелегчающее горе.       На следующий день Юра наконец хоть что-то поел, и решил попытать удачу снова. Выбраться ему удалось не сразу, и вышел он очень далеко от того места, куда нужно было дойти, но стало чуть легче. На дороге он встретил волхвов, на которых из одежды были только рваные тряпки. Они славили короля зимы и хлопали в ладоши. Юра же с ужасом разглядывал чёрные пятна на их ногах и руках. Они умирали. И он совсем недавно был в шаге от такой смерти.       Однако Юра правда уже будто не мог бояться. Он больше не бросался бежать, будто загоняемый заяц. Он шёл по ровному, чуть обледенелому тракту, а зима шла за ним по пятам. В дороге он провёл всего два дня, но ночевать пришлось как в лесу, у ствола, с костром. Совсем близко по дороге то и дело сновали люди. Было беспокойно, и с трудом удавалось сомкнуть глаза хоть на миг. Кто ночью ходит по заледенелой дороге? Уж точно не честный человек.       Следующим вечером Юра был уже на ярмарке. Городские ворота были не распахнуты, как это нередко бывало, а только немного приоткрыты, но места было достаточно, чтобы прошёл даже самый рослый человек. Никого не прогоняли, но и рады никому не были. Юра не мог знать, что из-за потери хоть небольшого, но заработка, даже когда число конкурентов заметно уменьшилось, многие скоморохи могли не пережить зиму. Крупный праздник всего один, и тот нескоро.       Над ярмаркой разливалась красивая и, на первый взгляд весёлая, песня. Юре она напомнила о волхвах и заставила его нервно поёжиться. После, когда он понял, что повторяют её уже раз седьмой, стало ещё неуютнее, но вскоре незадачливого певца кто-то заткнул, и дышать стало заметно легче.       Ярмарка уже засыпала, людей на улицах было немного, но у одной из городских стен горел яркий костёр. Там готовили, негромко переговаривались, и толпа была настолько разномастная, что Юра из неё мог выделиться разве что отсутствием колпака. Туда он и двинулся.       Когда он подошёл, два человека, даже не обратив на него внимания, чуть сдвинулись, и он смог втиснуться в плотный круг. Денег у него не было, продавать плащ было бы глупо, нож был тоже нужен, а отрез ткани – жалко, но ему всё равно предложили странное, пахучее варево, которое медленно мешали в котле. Юра, не задумываясь поступая по маминому примеру, осмотрел предлагающего с ног до головы. Внутри всё сжалось, когда он заметил пустой ниже локтя рукав, перешитый явно нетвёрдой рукой.       Потом Юра глянул в лицо, и с его собственного пропали все краски.       Ему сочувственно и криво улыбался один из шутов дворовой труппы. Видел он этого человека давно, года полтора уж минуло, но тогда у него уж точно были обе руки. На круглом лице его, наполовину прикрытом свалявшимися волосами, не отражалось ни злобы, ни гнева, только жалость. Юра принял из чужих рук плошку, но они так и не заговорили, будто видели друг друга в первые. И сложно было угадать, что же случилось с рукой этого человека, вот только Юре даже гадать не хотелось.       Поев, он попытался прислушаться к ведущемуся разговору, но с трудом смог разобрать с десяток слов. Хотелось спать, но и посмотреть, что будет дальше, тоже было интересно. Он всё отчётливее понимал, что как не убеждал он себя, мол, по приходе на ярмарку все его неприятности сами собой не разрешаться, подсознательно он в это верил, и что делать не очень-то знал.       Юра развернул свёрток с куклами и заметил, как внимательно на него смотрит безрукий шут. В лице того всё ещё не было злобы, и прятать свёрток в сумку только из-за подозрительности было бы глупо. Он уже совсем согрелся и неожиданно для себя понял, что в лесу от холода даже рассмотреть красоту давно знакомых стежков не мог. Хотелось разыграть простенькую сценку, просто посмотреть, хорошо ли выйдет, но было стыдно делать это на глазах у людей, которые каждый день других смешат.       Чуть подумав, Юра убрал-таки всех, кроме шута и князя. Отвлечённый блеском в проулке, он увидел ещё одну знакомую фигуру. Крошечный устроитель ближней к княжескому терему ярмарки топал, как обычно переваливаясь с ноги на ногу, по плохо освещённой несколькими факелами дорожке между шатрами. Огонь чуть разгорался, то почти гас, и тень почти круглого человечка то и дело меняла свои очертания.       Юра всё пытался понять, не было ли это простой случайностью, когда знакомый, но больше не неприятный голос в голове пробормотал, что раз он сбежал со скоморохами, то в скоморошество ему и дорога. Он едва не подпрыгнул на месте, неловко пристроил плошку обратно к котлу с варевом и бросился за знакомой фигуркой.       Конечно, устроитель уже давно куда-то свернул, но, на Юрину удачу, открытых пологов было всего два. А за одним из них горела свеча и стоял низенький столик, накрытый нечистой скатертью. Человек в тёмной полумаске поднял глаза, и даже через узкие прорези можно было заметить, насколько они у него округлились. — Юра?! — после нескольких минут беззвучного открывания и закрывания рта заговорил-таки человечек. Он будто всё не мог поверить своим глазам, и всё пристальнее всматривался в лицо напротив.       Юра в ответ только кивнул, тоже присматриваясь к знакомому человеку. Не хватало только обнаружить что-то вроде деревянной ноги или отсутствия пары пальцев. Такое завершение дня точно бы не сулило ничего хорошего.       Скоморох разразился долгой, но довольно бессодержательной тирадой, в которой добрую половину занимала брань. Ему явно неинтересно было слушать Юру, он думал о чём-то своём, а руганью только выигрывал себе ещё немного времени. Когда Юра наконец решил перекричать всё не замолкающего человечка, тот остановился и глаза его снова округлились. — Повтори! — потребовал он, а показалось, что пролаял. Слова его перемежались кашлем, а выглядел он так, будто всё не мог поверить в правдивость того, что происходит у него перед глазами. — Возьмите меня на работу, — терпеливо повторил Юра, прямо смотря в тёмные прорези полумаски. Скоморох так и сел, где стоял. На пол, хотя в шаге от него была короткая лавка. — Ты как дошёл-то сюда? — как-то потерянно спросил человечек, поднимаясь на ноги.       Тон был такой, будто ему всё равно, как Юра сюда дошёл, лишь бы ушёл побыстрее, так что он решил не пускаться в длинные, бесполезные рассказы, которые, к тому же, точно не предназначались для ушей этого человека. Юра просто повторил свою просьбу. Один раз, а потом ещё десять. А потом они уже кричали друг на друга и каждый что-то пытался доказать. В конце концов ночной воздух разодрал обоим горло и пришлось замолчать. — Если твой отец тебя найдёт… — Он меня здесь точно не найдёт! — с новыми силами взвился Юра, стукнув рукой по столу. — Если твой отец тебя найдёт, — повысив голос, упрямо продолжил человечек, — он снимет голову каждому, кто здесь бывал. Каж-до-му. Ты это понять способен? — он явно горячился, и Юра всё не мог понять почему, но где-то в глубине души знал, что это самый обычный, хоть и очень сильный, страх. — Кровь не водица, Юра! С подачи твоего отца перебили под сотню наших братьев, ещё столько же в темницах. А остальным пришлось бежать и неясно теперь, переживём ли мы зиму. Ты видел, что делают с теми, кого ловят? Так я тебе расскажу… — Я видел, — негромко перебил его Юра. У чего-чего, а слушать ещё раз о том, как человеческие головы оставляли под солнцем и ветрами на поклёв птицам он точно не хотел. — Ну вот, — чуть смягчившись, продолжил человечек, — ты же должен понять, что тебя он искать точно станет. Всем от дела его рук и сейчас несладко, а что дальше будет? Кровь не водица, Юра, — повторил он ещё раз, но теперь будто бы даже сочувственно. — Ты бы помирился с отцом и вернулся. Авось, он на радостях смягчился бы.       Юра слушал, и понимал, что не мог обвинять этого человека. Расчёт того был почти верен, хоть и по отношению к самому Юре – очень жесток. Всё-таки, он попытался в последний раз переубедить, показал кукол, даже попытался спеть, но обнаружил всё тот же неприятный, но честный ответ. Пришлось раскланиваться и уходить. Круглый человечек всё посматривал ему в след, будто хотел что-то сказать, и Юра с неожиданной горечью понимал, что тому его жалко.       Не было смысла даже пытаться вернуться в княжеские земли. Тем более, он совсем недавно твёрдо уверился, что не уйти было нельзя. Ему бы вряд ли грозило что-то серьёзнее порки, но видеть каждый день рожи попов, любызать их кресты и делать всё, что князю Якову только в голову взбредёт, – всё это было выше Юриных сил. Он даже представить всё это мог только в нарочито сгущённых красках, будто всё это нужно будет разыгрывать перед толпой.       Он думал вернуться к общему костру – тот и правда ещё тлел – но вокруг не было ни души, все разбрелись по своим шатрам. Тогда Юра свернул на одну из узких тропинок и устроился у края полога. Первый же порыв ветра заставил его пожалеть о том, что он не остался у костра. Даже тлеющие уголья лучше, чем ничего. Язык чесался и очень хотелось пожаловаться или покричать на кого-то, а в руках были неоспоримые свидетельства ушедшего счастья, но внутренне он понимал и правоту неприятных слов, и безнадёжность собственного положения. Его и правда вряд ли возьмут на работу, а значит, делать особенно нечего. В голову закрадывалась подленькая мысль о том, что ему в этот раз повезло не встретить волков в лесу. Кто знает, повезёт ли снова. Но Юра отбрасывал её, зная, что смысла в таком поступке ни на грош. Если ему повезёт пройти той же дорогой обратно, он вернётся туда, откуда сбежал, и доброго ничего не выйдет.       Обиднее всего, что в голову больше ничего не приходило. Тут ещё и маленький шут, зажатый в руке, поскучнел, будто начал ныть о том, что остались они тут совсем одни, и делать больше нечего. Со злости Юра швырнул куклу от себя, но тут же испугался и дёрнулся поднять.       Напротив него стояли черти. По крайней мере так показалось в первый момент. И черти были не карикатурные, с церковных картинок, а самые настоящие, с витыми длинными рогами и когтями в пол-ладони. Юре понадобился всего миг, чтобы понять, что перед ним шуты, но легче от этого не стало. Напротив, он малодушно подумал, что церковника, который столкнулся со скоморохом тёмной ночью и после этого начал рассказывать свои сказки, наверное, можно понять. От самого себя стало противно, но думать об этом было некогда.       Юра никогда не отличался трусостью, но тут ему впервые за много дней стало страшно. Будто то хорошее, что, с изрядной долей горя, он увидел сегодня, дало страху право снова запустить когти в его душу. Тут одна из теней ещё и подцепила куклу и придвинулся к нему.       Юра потом долго стыдился того, как за минуту от успел похорохориться и поумолять, не зря он бегал по лесам из-за страха. Заяц он и есть.       В конце концов та тень, ноги которой были вывернуты как-то странно, вышла на свет и протянула ему руку с куклой. Даже с согнутыми коленями этот человек был Юры головы на три выше. Второй же, напротив, был даже ниже устроителя, но походил не столько на шарик, сколько на дубовую колоду.       Поняв, что убивать его, вроде как, не собирались, Юра разразился гневной тирадой, содержание которой передавать смысла не было, за полным отсутствием оного. Куклу он пока не забирал, и, подумав, высокий человек устроил её на своей руке. Кукольный шут приветливо помахал Юре, но ни один из настоящих не слова не произнёс. — Болтать не любите, да? — подозрительно, но с постепенно прорезающимся пониманием глянул на них Юра.       Ему в ответ дружно закивали. Он всё пытался придумать, как говорить-то теперь, когда его чуть потянули за рукав. Человечек, маска которого напоминала крючковатый клюв лесной птицы, смотрел на него через прорези для глаз и указывал в сторону. Туда, где второй уже почти дошёл до края ярмарочного лагеря. Юра послушно пошёл следом. А что ещё оставалось делать? Идти куда-то с кем-то было всё равно лучше, чем просто сидеть на холоде.       Его привели к маленькому шатру почти у самой стены. Внутри, почти посерёдке, был сложен костерок. Подпорки шатра были недлинные, и вещей внутри было немного. Юре подумалось, что весь скарб можно было бы завернуть в холст, которым шатёр покрывают, и унести на руках. Потом он понял, что так, скорее всего, и делали. Снаружи не было ни лошади, ни телеги, а для того, кого кормят только в деревнях, а в дороге наоборот – гонят, это самые ценные вещи.       Когда полог был задёрнут и все устроились подле огня, перед Юрой положили его куклу. На личике шута больше не было насмешки, только уже ставшее привычным дурашливое выражение. Подумав, Юра снял сумку, отложил к ней кукол и уставился на «гостеприимных хозяев». Можно было попытать удачу и попроситься к ним в труппу, но было неловко.       Он давно уже привык к тому, как люди в масках выражают свои эмоции всем телом сразу, и ему явно не доверяли. Ещё бы, мало кто добровольно согласится расстаться с головой. Так они и сидели, почти друг напротив друга: Юра по одну сторону костерка, шуты – по другую. Они его, скорее всего, узнали, но слишком уж легко к себе пустили, так что, наверное, можно было бы слукавить… вот только врать Юра очень не хотел. С другой стороны, вряд ли бы его привели в шатёр только чтобы потом посильнее обидеть, выставив на улицу посреди ночи. — Я ищу работу, — скрепя сердце, сказал Юра, понимая что его удача, если она и была с ним, сейчас просто треснет. Продолжить, наверное, надо было фразой «но мой отец – тот князь, с попустительства которого кучу скоморохов перебили», чтобы его уж точно побили.       Сперва на Юру глянули недоверчиво. Он даже не успел удивиться тому, как у этих двоих ещё и лица под плотными масками как-то заметно менялись. На такое просто посмотреть было бы очень интересно, но сейчас не до того было. Пару минут просидели в тишине, Юре подумалось даже, что его «собеседники» просто сидят и задыхаются в праведном гневе.       Наконец, маленький шут мельком глянул на своего товарища, поник плечами, и, будто выталкивая силой каждое слово, пробормотал: — Тирлим, бом-бом.       Юра в ответ непонимающе кивнул. Если это была такая изящная издёвка, то стоило бы её оценить, но пока он об этом думал, птичья маска задвигалась вместе с хозяином, и он указал сперва на себя, а после на второго шута, который в небольшом шатре вынужден был сложиться почти втрое. — Вас так зовут! — догадался Юра, не без удивления рассматривая новых знакомцев. Когда короткий палец указал на него, он представился. Всё вышло как-то очень уж просто, даже убеждать особенно не пришлось.       В голову прокрались неприятные, но достаточно резонные мысли о том, что, в принципе, человека тоже можно использовать как живое соленье. Больно уж слабо верилось в сочувствие и искреннее желание просто помочь. С другой стороны, в зимнем лесу его бы запросто мог съесть кто-то, так что разницы особой даже и не было. Стоило попробовать, если не пытать удачу, которая и так уже, наверное, давно в цепях погибла, то хоть сделать что-то своими руками, и тогда, может быть, всё даже обойдётся.       Юру не торопили, и молчание снова накинуло одеяло на шатёр. Видимо, ему и правда предложили место в труппе, но даже не спросили… Вдруг тот, кого, видимо, звали Бом-Бом, указал на лежащую подле Юры сумку и поднял руки, как если бы на них были куклы. Из сумки был извлечён свёрток, и они втроём склонились над ним. Юра всё опасался, что от неосторожного движения нитки разойдутся, но скоморохи трогали ткань, не причиняя вреда. Наконец, он снова завернул кукол в ветошь, и поднял глаза.       Тирлим указал на каждого из них по очереди и нарисовал в воздухе круг. Силясь понять, что это значит, Юра чуть нахмурился. А когда понял, глаза у него стали, наверное, такими же круглыми, как у устроителя ярмарок чуть раньше. Тот, видно, был не совсем прав, и кто-то да был готов взять Юру к себе.       На следующий день в куче тряпок нашли колпак. Плащ, мешок и балалайку пришлось оставить в шатре, но так Юра хоть мог затеряться в толпе. Людей было много, и его почти никто не знал. С круглым устроителем они так и не встретились, чему сам он, вероятно, был рад не меньше Юры, а безрукий человек только улыбнулся издалека. В тот день представления были больше общие, и ему было это на руку. Среди шумных пёстрых людей он не выделялся, и можно было спокойно смотреть.       Веселились вроде бы от души, но и как-то смущённо, будто права не имели. На первый взгляд, может, и не заметишь, а если просто не захочешь замечать – тем паче. Юра слушал, как пел нестройный хор, смотрел на шутливую борьбу и на настоящие оплеухи, которые шуты друг другу отвешивали. За кругом люди то покатывались со смеху, то замирали, будто крысы, которых застали посреди кухни. Слушали и побаивались. Не даром в разговорах то и дело можно было слышать, что «ярмарка эта самая ближняя к владениям того князя». Какого именно князя, всем и так было понятно, и его на самом деле не боялись. Сложно было поверить, что кто-то решиться по чужой земле так далеко зайти. Даже сумасшедшему война была не нужна.       Юра по чуть-чуть поддавался общему настроению. Подпевал, когда заводили знакомую песню и следил за тем, что делали Тирлим и Бом-Бом. Они и правда не говорили. Когда другие плясали с присвистами и улюлюканьем, эти двое не издавали не звука, кроме топота ног, но в глаза это не бросалось. Юре нравилось смотреть за другими, но самому присоединиться было стыдно. Людей здесь было куда меньше, чем на той ярмарке, куда он из дома бегал, и неприятно было бы опростоволоситься.       Ещё до захода солнца все разбрелись по своим шатрам. Его соседи принесли несколько монет, ссыпали их в мешочек, а одну оставили на виду. Юра заметил, что длинные носки сапог Бом-Бома все истоптаны, даже на пальцах одной из рук остался яркий след, но тот даже не думал жаловаться. Чуть погодя Юра вспомнил, что тот попросту не мог.       Как разговаривать друг с другом было всё ещё не ясно, так что он решил не размахивать руками без толку, а подождать немного. Ярмарка стояла в этом городе последнюю неделю, и по тому, что будет потом, можно будет, наверное, что-то понять.       На самом деле, Юра и сам путался в своих мыслях. Когда ночь вступила в свои права, они втроём пошли к месту, где вчера разводили костёр. Был он там и сегодня, вместе с огромным котлом странного, но, как оказалось, очень сытного варева. Бом-бом отдал человеку, от которого можно было рассмотреть только нижнюю половину, потому что вторую будто съели ночные тени, оставленную монетку, и забрал три плошки.       В этот раз общий разговор ещё не начался. Вокруг костра расхаживал человек, помахивавший перчаткой, в которой четыре пальца были плотно чем-то набиты. На его руке торчал один большой палец, так что выходил коротенький ухват, которым он, однако, орудовал почище тех, у кого все пальцы были на месте. История у человека была какая-то очень обычная. То ли отсёк пальцы косой, то ли на мельнице раздробило. И на самом деле страшно было слушать, но говорил он весело и складно, будто история была о свинье, которая за раз принесла сорок поросят. На человека смотрели понимающе, не без сочувствия, но и без удивления.       Юра и раньше знал, что в шуты мало кто от хорошей жизни идёт, но в их доме все так хотели оградить матушку от всего, что могло бы ей быть вредно или могло её расстроить, что по-настоящему он понял это только сейчас. Люди, на которых его отец из глупой прихоти устроил настоящую облаву, и так не были обласканы судьбою. Может быть, были среди них и те, кто такой жизни действительно заслуживает, но наверняка были и простые работники, которым не свезло. Было всех их пронзительно жалко, а ещё стыдно. За то, что из-за него вся эта каша отчасти и заварилась. Но больше всего за то, что ему стало страшно, когда он подумал, что теперь и он один из этих людей, и если есть какое-то «шутовское проклятие», то скоро оно обрушится и на него тоже.       Невесёлые мысли текли медленно, а говоривший человек всё не замолкал. История его лилась, как поминальный плач, и все кивали, вторя ей. Юрины спутники уже давно доели, а он сидел, разглядывая наполовину полную тарелку. Есть всё ещё очень хотелось, но он боялся шевельнуться: из глаз вот-вот готовы были брызнуть слёзы.       Даже когда говоривший закончил и затянули какую-то простенькую песню, в ушах Юры всё звучали его слова.       Бом-Бом осторожно тронул его за плечо, но Юра всё равно едва не свалился лицом в огонь. Да уж, хорош бы он был таким, с шрамом на пол-лица. Он даже пожалел на миг, что чужая рука успела его подхватить. В лицо ему заглядывала маска, но и так было понятно, что предлагали уйти.       В шатёр возвращались какими-то окружными путями, избегая улиц, на которых хоть кто-то был, но обратная дорога вышла почему-то короче. Внутри за время их отсутствия что-то неуловимо поменялось. Тряпки лежали немного не на своём месте, сумка с куклами и балалайка пропали. Кто-то сюда пришёл раньше них и забрал что-то, что ему точно не принадлежало.       У Юры сердце упало в пятки, Тирлим, поймав его испуганный взгляд, только печально пожал плечиками. Мешочка, куда они складывали монеты, тоже не было, но ни один из скоморохов не выглядел расстроенным. Юра будто сам онемел, и Бом-Бом, видно, наконец понял, почему тот настолько расстроен. Светло-синий колпак замотался из стороны в сторону, и из ямки, плотно прикрытой дёрном, был извлечён и мешочек с монетами, и Юрина сумка. Свёрнутые плащи оказались спрятаны под потолком. Только балалайки не было.       Воришка, видимо, не найдя ничего, польстился узорчатым грифом. Юра даже обрадовался тому, что инструмент украли. Подарок Яши был всем хорош, но он не пережил бы ещё одного долгого перехода по холоду. Юра не хотел смотреть как по деке расходятся трещины. Тогда балалайкой бы осталось только костёр разжечь, а он бы не смог. Так тем лучше.       Спросить, часто ли такое случается, Юра не решился, но, судя по тому, как спокойно к воровству отнеслись его соседи, дело это было обыденное. Значит, не только гостей ярмарки обирают, но и тех, кто работает там. Шутовская жизнь казалась ему всё безрадостнее и даже думалось, что со сворой попов вполне можно сжиться. Последнее уже вовсе походило на бред. Пришлось напоминать себе, сколько зла Яков уже наделал и сколько людей были бы счастливы просто выжить. Выходило, что он просто слишком жалел об инструменте, и было это вовсе неправильно.       Если удастся на этой или следующей ярмарке выступить, он найдёт способ, как скопить достаточно. С музыкой кукольный театр, конечно, веселее, но пусть это будет обещание, раз все прочие уже давно нарушены. Он, всё-таки, был княжеский сын, хоть отец его и был дурным князем. Зато матушка была его во сто крат лучше.       В тот день Юра так и уснул, обнимая сумку с куклами, а на следующий уже придумал короткое, но забавное представление о старом попе, который во время службы всё время забывает слова, и подолгу молчит, а все стоят и терпеливо ждут, будто так и нужно. Князя и Шута он пока берёг, да и весёлого ничего не придумывалось.       Особого успеха его «театр» не имел, во многом, потому что всё аккуратно и верно сделать не вышло. Текст он не забывал, но из-за ширмы из пары палок и плаща то и дело высовывались края колпаков или те куклы, которых в сцене быть не должно было. Однако, не сыскав особой любви, театр не вызвал ни в ком и неприязни. Круглый человечек тоже появился в толпе и достоял до самого конца. Но, когда поймал Юрин взгляд, только осуждающе помотал головой и быстро ушёл. Приятного мало, но лучше, чем ничего.       Выходило, что нужно бы пойти вместе со всеми в следующий город и попытать удачу там, раз уж он теперь сам шут. Вот только Юра решительно не знал, что делать без балалайки, потому что всё, что он знал, требовало музыки, а сыграть было не на чем.       Оставалось ещё несколько дней ярмарки, но часть скоморохов уже ушла, и вечерний круг у костра распался. Приземистые кочевники, продававшие лошадей, тоже перешли на новое место, и ярмарочное место уменьшилось вдвое. Их, теперь уж общий, маленький шатёр удалось перетащить ближе к общему кострищу, и внутри огонь больше не разводили. Юре отчего-то казалось, что Тирлим и Бом-Бом ждут от него какого-то знака, чтобы собраться и двинуться дальше, но он не знал какого. Да и не знал даже, пора ли им в путь.       Так они простояли до самого последнего дня, когда городские поджигали столб с лентами, который поставили в начале ярмарки, а после двинулись в путь. Но не за всеми, вглубь княжества, а по границе, к следующей ярмарке и землям княгини Ирины. Той, которая отослала гневную грамоту Юриному отцу.       Долгий переход и совсем маленькие селения на пути не сулили ничего доброго, но ему думалось, что цель стоила того. Спутники с ним молчаливо соглашались.       По оставленным угольям и обглоданному до косточек трупу лошади на полпути стало понятно, что поступили они правильно. Видно, морозы грянули резко и застали вышедших пораньше, в то время как они переждали их за стенами города. Но от того, что было просто холодно, а не очень холодно, проку было мало. На лесных тропках снега было до пояса, так что Юра обвязывал плащ вокруг горла и плеч, чтобы хоть что-то сухим оставалось. На привалах выяснялось, что всё промокло до нитки, но делать было нечего.       Втроём идти оказалось куда удобнее. Костёр нужен был побольше, но на одной из подпорок для шатра можно было просушить платье. Они старались делать один очень долгий дневной переход, потому что для привала приходилось расчищать место. Иногда до зубовного скрежета хотелось побыть на устроенном тёплом пятачке подольше, может, поспать до обеда. Дорога утомляла Юру сильнее, чем когда он был один. Не из-за того, что он добросовестно нёс часть вещей, а просто… Он и сам не знал, почему, но, может, дело было в том, что теперь всё как бы было лучше, чем раньше. В том, что теперь отдых был бы заслуженным.       Здорово отрезвляло воспоминание о остове лошади посреди леса. Они тогда не стали рыскать, но Юре казалось, что где-нибудь недалеко нашёлся бы погребальный костёр. И страшно становилось. Они-то точно знали, куда шли. И Тирлим с Бом-Бомом, очевидно, знали дорогу. Вот только никто не может предугадать, когда грянут морозы. И они шли втроём, быстро, но именно шли. И страху места не было.       За первые три дня они и словом не перемолвились, если об этом вообще можно было говорить, потом как-то разошлось. Понимать молчание того, у кого лицо скрыто под маской, оказалось куда сложнее, чем Юра думал. Но чем больше он говорил сам, чем дольше смотрел на новых товарищей, тем чаще начинал их понимать. Совместный быт обустроился быстро. Сам Юра говорил, а ему в ответ складывали знаки из пальцев. Иногда Тирлим рисовал в крошечной книжечке. Рисовал очень мелко, оно и ясно, даже княжеским детям бумагу не давали, она была дорога, и книгописцам её вечно не хватало. Но в этих маленьких рисуночках вполне можно было опознать прилавок или группу детей.       О себе скоморохи не рассказывали и Юру не спрашивали. Он считал, что так было честно, да и говорить, видимо, особо не о чём. Когда к вечеру они высушивали одежду и устраивались у корней дерева покрупнее прямо на ткани шатра, сил хватало только на то, чтобы покрепче укрыть ноги плащом и покивать, желая доброй ночи без слов. Но, в конце концов, переход закончился.       Эта ярмарка была шумнее, и людей на ней было куда больше, чем на первой. Тут все уже были тепло укутаны, и на самом видном месте торговали лисьи хвосты и прочую пушнину. Был и ярмарочный медведь с седым пятном посередь лба. Старая зверюга, но совсем не злая.       Юра подходил к нему за неделю, которую они простояли там, столько раз, что всё очень хорошо в память врезалось. Густую короткую шерсть было приятно гладить, да и огромную морду на коленях нежить Юре тоже нравилось. Приходил он, когда уже совсем темнело, отлично зная, что хозяин зверя до самого утра будет пропивать то, что ему за день накидали. Баранью ногу, обязательный ежедневный рацион медведя, он покупал днём, когда ещё был совсем трезв, и потом ночью каждый раз жалел об этом и иногда, возвращаясь нетвёрдым шагом под утро, поколачивал зверя, браня его на все лады.       Юре мишку было жалко. Он, стоило первый раз прийти на площадь, сразу его заметил. Ярмарка уже стояла, когда они пришли, хотя по пересчёту дней выходило, что прийти должны были даже заранее. Тёплые места поближе к центральному кружку были давно заняты, и шатёр пришлось растянуть у самой стены. Потом оказалось, что место было особенно удачным. Но в первый день Юра так не думал, и, закончив обвязывать последний колышек и удостоверившись, что Бом-Бом до вечера никуда уходить не собирается, бросил сумку с куклами, плащ, и, ёжась, отправился к площади.       Он пообещал себе приучиться к холоду, потому что переход за зиму был уж точно не последний, а пальцы на ногах и промёрзшая спина явно такому положению дел противились. Юре надуло под лопатку, и правая рука теперь поднималась через боль, но он терпел, и сейчас пробирался сквозь толпу разряженных радостных людей в одной рубахе.       От некоторых лавок глаз было не оторвать. Кочевников с лошадьми и красивой упряжью здесь не было, зато были другие. Выглядели они очень похоже, но торговали чашами и другой утварью. Сделано всё было как будто из глины, но расписано во все цвета, которые только можно было себе представить. Наткнувшись на сиреневый кубок с витой ножкой, весь облитый будто расплавленным стеклом, Юра вспомнил о Яше, и желание разглядывать необычные вещи сразу пропало.       Через толпу он пробрался к самому центру, где, потешая зрителей, вовсе не шуточно дрались два шута, и тот самый медведь отвешивал поклоны и благосклонно принимал из рук костлявого человека в изношенной рясе чарку мёда, осушал её и снова кланялся. Всё было и похоже, и не похоже на предыдущую ярмарку, и смотреть было интересно. К вечеру из ворот выехало несколько телег с теми, кто, видно, всё уже распродал, но их место тут же заняли новые. Ночью спокойнее не стало, всё так же шумели и, наверное, пили. В продолжающейся суматохе Юра прошёл к грызущему свою ногу медведю и бесстрашно погладил его лобастую голову.       Вспоминая это потом, он всё не мог понять, что им двигало. Зверь вполне мог оттяпать ему руку, и тогда никакого холода бы не понадобилось. Без руки точно осталось бы только последовать за несчастной кобылой, кости которой так бесчеловечно бросили в лесу. Это если ты давно людей смешишь, ты придумаешь и как печатку правильно набить и как рассказать об этом так, чтобы тоскливо не было. Юра бы ничего этого сделать в тот момент не смог, а просто обременять собой тех, кто согласился ему помочь было бы бесчестно.       Вот только медведь даже не думал его кусать. Он, видно, попал к своему хозяину в руки совсем крохой, и дикой жизни совсем не знал, так что больше походил на деревенскую кошку, чем на грозного зверя.       Люди так лихо приручили царя леса, что странно было, что король зимы, убивающий во сто крат больше людей, был до сих пор свободен и безнаказан. Хотя, как ты поймаешь ветер? Зима была в самом разгаре, так что об этом, наверное, будет хорошо петь.       Юрина рука замерла над серым пятном, когда он вспомнил, что инструмента у него всё ещё нет. Медведь, разморённый лаской, открыл глаза и заворчал, будто правда был очень большой кошкой, и Юра послушно почесал его ещё.       Они с этим сильным зверем вовсе похожи не были, но думалось, что они друг друга понимают. Юре, кроме неловкой ласки, предложить мишке было больше нечего, но рядом с этим, ручным по сути, зверем думалось почему-то легче. Так что Юра наведывался к нему еженощно, пока мог. Потом и хозяин зверя, и они с Тирлимом и Бом-Бомом вышли за ворота города.       Случилось это как раз через день после того, как все центральные улицы ярмарки за ночь выстудило так, что кое-кто насмерть замёрз. Их шатёр у самой стены был едва не самым тёплым местом во всём городе, а медведя из центра выкинули вслед за его хозяином, который не смог расплатиться за выпитое. Врал, что у него кошель украли, а может и правда. Воров что ли мало. Но всем и так было понятно, что, не случись этого, и зверь, и его хозяин околели бы. Они-то спали не в шатре, а под открытым небом. Теперь уходить собирались многие, но вот они впятером первыми вышли за околицу.       Тощий «монах», решивший будто бы больше не искушать судьбу, был снова совсем нетрезв, и Юре явно виделось, как он замерзает в сугробе посреди леса. Вот тогда-то и медведь сможет пожить и для себя, если до весны протянет, конечно. Юра понял, что зверь был очень похож на своего хозяина, только когда они вышли в снежную равнину и зашагали через промёрзшее поле. Медведь был такой тощий, что рёбра даже издалека пересчитать было можно. Так что, лучше бы пьяница протянул хоть до весны, а там уж… Хотя желать кому-то зла, и тем более смерти – дело вовсе не благородное.       Однако воспоминание о самом мишке было одним из тех, которые не были ни хорошими, ни плохими. Воскрешать в памяти то, как грозное животное идёт, тяжело переваливаясь было неприятно, но от короткой шерсти под пальцами и утробного урчания ощущение было такое, будто кто-то походя обласкал. Для зверя это, наверное, ничего не значит, но всё равно приятно.       Вот только думать об этом Юра стал уже куда позже. На ярмарке все его мысли были заняты медведем, но в переходе вспомнилось и остальное. Простенькая сказка про короля зимы, в которой и слов почти не было, и куклы едва двигались, неожиданно, сыскала успех. Может, потому что в конце короля сжигали, а все уже так устали от холода, что радовались даже воображаемой, но победе весны и солнца. В любом случае, мешочек, который у них, очевидно, был теперь один на всех, заметно отяжелел. А ещё вдвоём оказалось куда удобнее работать. Для троих за пологом было слишком мало места.       А ещё Юра заметил, что к тем, кто не говорит, относятся по-другому. Не хуже, но как-то иначе, и он всё не мог до конца уловить разницу. Он за всю дорогу до следующей ярмарки, наверное, и двух слов не произнёс, так был погружён в перебирание новых воспоминаний. А когда пришли, понял, что и посреди ночи ни разу не проснулся.       Нужно было себя, видимо, чем-то так занять, чтобы ни на что другое времени не оставалось. Вот только в маленьком пограничном городке его куклами так никто и не заинтересовался. Самые первые сказки ещё хоть кто-то слушал, а вот «король зимы» был едва не освистан. Пришлось спешно учиться подражать другим местным шутам.       Так Юра и понял, что чрезвычайно слаб. Он за долгие изнуряющие переходы растерял те крохи, которые раньше имел. Наверное, он всё-таки стал немного выносливее, и с ног его теперь сбить было сложнее. Но о том, чтобы встать на руки и тем паче пройтись вниз головой, не могло быть и речи. Так ещё и выстуженная рука болела. Без выступлений стало скучно, и от нечего делать Юра придумал песенку к маминой истории о храбром дружиннике, который умел играть на лягушке.       Пробыли они на этой ярмарке ровно столько же, сколько и на предыдущей, но время прошло быстрее. Полдня уходило на то, чтобы после утреннего выступления растереть снегом новые синяки и порыскать по рынку. Последнее было занятием интересным, но довольно бессмысленным, пока однажды Юре буквально в руки не свалилась мандолина. Инструмент был явно не новый, с поцарапанным боком, но хозяин ей настолько не дорожил, что взамен попросил только Юрину рубаху.       Конечно, он не мог не согласиться. К тому времени холода он уже не так боялся, как раньше, но бежать нагишом по морозу было рискованно. Благо, незадачливый гуляка согласился дойти с Юрой до шатра.       Так у него появилась рубаха, а у Юры – мандолина, на которой оказалось несложно подобрать все знакомые мотивы, хотя и казалось, что прошло слишком много времени, чтобы Юра ещё хоть что-то помнил. Он так увлёкся музыкой, без которой, оказывается, скучал даже сильнее, чем сам думал, что только вечером, когда Тирлим принёс крупную портняжную иглу с нитью, понял, что остался без рубашки.       После он только молча смотрел, как из его плаща выходит широкая тяжёлая рубашка и какими аккуратными выходят стежки из-под красивых, но явно знающих тяжёлую работу, пальцев. В его новой одежде было холоднее, чем раньше, но намного лучше, чем если бы пришлось ходить в одном плаще. И он был безмерно благодарен за то, что кто-то оказался благоразумнее его самого.       Зато теперь он мог играть в своё удовольствие, и путь стал совсем другим. Тосковать больше было некогда. Будто мандолина и память о слишком добром медведе вернули его в то время… На самом деле, конечно, в то время его уже ничто не вернёт, но Юра позволял себе о таком мечтать, перешучиваясь со своими спутниками.       Как оказалось, из чересчур длинных пальцев можно сложить уйму разных фигур. Между собой же Тирлим и Бом-Бом общались как-то иначе, но отлично друг друга понимали. Они даже отрепетировали на одном из привалов сказку по короля зимы, и вышло даже почти совсем хорошо. Но, как водится, стоит всему начать налаживаться, как что-то да портиться.       Холода, от которых, казалось, они успевали убежать, настигли уже в землях княгини. Утром Юра жутко перепугался, когда не смог открыть глаза. Оказалось, ресницы покрылись льдинками, а щёки — белой корочкой изморози. Стало ясно, что ждать больше нельзя. И лучше всего было бы напроситься на ночлег и переждать в ближайшей деревне. Как назло, мороз застал их в самом сердце княжества, но слишком далеко от княгининого терема. Деревеньки здесь были все мелкие, и разбросаны среди полей и рек, а не по большим дорогам. Так что, если им повезёт наткнуться хоть на чьё-то жильё, можно будет считать это за благословение судьбы.       Когда Юра сказал, что нужно порыскать по окрестностям, Тирлим и Бом-Бом только переглянулись. Пришлось напрячь все душевные силы, чтобы не заметить сочувствия и страха в глазах под маской.       К середине дня стало так холодно, как редко бывало ночью, и сердце затопило отчаянием. Было не столько страшно, сколько обидно за то, что до цели их, было, наверное, уже рукой подать.       Но когда начало темнеть, Бом-Бом вдруг остановился, так что Юра в него едва не врезался, и указал куда-то в сторону, где, казалось, не было ничего кроме завихрений начинающейся пурги. Вот только надежда, нередко, – самое ценное, что есть у человека, так что все трое стали напряжённо вглядываться в сумерки.       Где-то далеко, на краю обозримого пространства, блестели огоньки.       С такого расстояния не было понятно, что там, но попытать удачу стоило.       В кромешной темноте зимней ночи они дошли до строения, стоявшего одиноким дубом посреди бескрайних полей. Насколько хватало глаз жилья видно не было, но сама изба была огромна. Юра, которому ветер нещадно драл одежду и кидал комья снега в лицо, попытался отыскать крыльцо. Перед входом уже намело порядочный сугроб, и пришлось раскидывать его руками, прежде чем тяжёлая дверь со скрипом распахнулась. Изнутри на него тут же полились острые неприятные запахи и ругань, но злились скорее на то, что, дурак эдакий, так и лучины погасить недолго, а зажигать кто будет? Чуть успокоив разошедшееся сердце и пропустив вперёд себя Тирлима и Бом-Бома, Юра оглядел единственную комнату дома, оказавшуюся и правда огромной.       Чем-то она напомнила ему кухню в отцовском тереме. Было много столов и стояла громадная ревущая печь. Вдоль стен на лавках сидело множество самых разных людей, а перед ними – плошки и кубки. Вот только одеты они были бедно и нечисто. У порога неряшливой грудой были свалены полушубки и плащи, хотя по полу расплывались, тая, пятна грязного снега. У зева печи стояли двое: худая и длинная женщина с недобрыми глазами и сгорбленный мужчина с широким полотенцем в руках, – видно, это были хозяин с хозяйкой, а остальные – их «гости».       У княжеского терема питейных заведений не было, но Юра хорошо себе представлял, как они могут выглядеть. Тут же обнаружил себя и чуть гнилостный запах немытого тела замешанный с острым запахом хмельного пойла. Пьяницы, набранившись вдоволь, сразу потеряли к трём шутам интерес, и можно было спокойно высматривать свободный уголок. Никто пока не буянил, но свободных мест почти не было. Чистое и вовсе нашлось только одно: рядом с высоким, очевидно, спящим человеком в латах и шлеме. Приметил его первым Бом-Бом и аккуратно повёл остальных за собой, стараясь не наступить ни на чьи пальцы.       Стоило им устроиться, как рыцарь открыл глаза и невнятно забормотал что-то про то, что шуты, мол, это как-то неправильно. Не то, чтобы нехристи, но и нечего… Юра вызверился сразу же, начав с того, что пить вообще православному человеку дурно, а ещё и дружиннику. Могла бы, наверное, выйти славная «драчка». Худющий Юра против человека, который поперёк себя шире, но тот смотрел какими-то совсем бессмысленными, нарочито круглыми глазами, какие бывают только у совсем опустившихся пьяниц и точно не мог понять, откуда доносится Юрин голос.       Стало его даже немного жалко, потому что в плаще нашлись прорехи, а шлем оказался сильно исцарапанный, явно многое с хозяином переживший. Но в этот момент подошла хозяйка и неприязненно спросила, чего добрые люди кушать изволят и не будут ли они такие добренькие, что потешат собравшихся своим скоморошеством. В конце она точно попыталась льстиво улыбнуться, от чего и так некрасивое лицо вовсе съехало на сторону, и что-то прошипела на уху Бом-Бому про «щедрую плату».       Стало понятно, что в развлечении нуждались не столько сами пьяницы, которые и друг друга уже не замечали, и не муж, глаза которого норовили съехаться к носу, да так и остаться, и который с трудом удерживал в трясущихся руках даже полотенце, сколько хозяйка. Эта изба, видно, была для пьянчужек заменой ярмарочного шатра, может, на всю зиму даже, и сползались они сюда со всех окрестных деревень. А хозяйка, муж которой от них мало отличался, скучала и искала хоть какого-то развлечения.       Юре живо представилось, как долго идти отсюда до всякого другого жилья и как холоден ветер, так что он решил не мешкать. Вынул из сумки пару кукол и рассказал, изрядную часть слов повыкидывав, сказку про короля зимы. Стоило ему закончить, изба чуть ходуном не заходила. Захмелевшие люди, счастливые от того, что они в эту холодную ночь нашли себе какой-никакой кров, готовы были рукоплескать чему угодно. Но сказке, которая обещала, что после всё обязательно будет лучше, чем есть сейчас, радовались вдвойне. И хозяйка радовалась, просила сыграть ещё чего-нибудь.       Он будто снова был на той домашней пирушке, где отец был ближе, чем сейчас, но всё так же мог только скрежетать зубами, удерживаемый матушкиной рукой. Было хорошо, сладко и чуть пьяно, хотелось смеяться вместе с людьми, которым песня и весёлый присвист позволяли на миг забыть, что жизнь их, по большому счёту, давно кончена.       Ночь едва-едва перевалила за половину. Тирлим наловчился и резво, хоть и чуть фальшиво подыгрывал. Пол избы уже устилали тела тех, кто на ногах стоять вовсе не мог. Юра сорвал голос, и ноги ныли, а слёзы, которые вылились из глаз хозяйки, уже, наверное, могли заполнить высокий кувшин. Пора было заканчивать, если они наутро ещё собирались куда-то идти, но невыразимой сладостью веяло от мысли, что можно бы остаться здесь. Придумать ещё с десяток сказок и, как делают те, у кого собственный дом в полном распоряжении, спрятаться да дождаться прихода весны.       От таких мыслей стало тоскливо, но все знакомые и не очень печальные песни были уже перепеты. Неожиданно вспомнился прудик с лягушками, и пришлось оставить на столе кукол, чтобы взять мандолину. Песня о дружиннике выходила медленнее, чем была, когда он её подбирал, но грела, как если бы внутрь, в обход горла, налили тёплого молока.       Когда Юра закончил и замер посреди избы, воцарилась удивительно спокойная, почти мёртвая тишина. Ни храпа, ни сонной брани, даже метель за окном чуть притихла. Поэтому, наверное, шорох плаща и громкое сопение прозвучали так оглушительно. Юра обернулся. Человек, рядом с которым Тирлим и Бом-Бом сидели, хотя пара лавок уже освободились, распахнул плащ и уставился на Юру взглядом не более осмысленным, чем раньше, но уже не плавающим. — Не по-нашенски это, — пробормотал он. На Юру будто ушат снега высыпали. В груди заворочалась злоба и ответить захотелось что-нибудь погрубее. С другой стороны – ну и шут бы с этим человеком, пока он ничего дурного ещё не сделал.       Тут только Юра понял, что белое пятно посреди кольчуги – не знак. К груди человек прижимал очень странного зверька. Внешне походивший на зайца, он был огромен и красноглаз. Некстати вспомнились все байки про колдовских животных и то, что бес может и в зверя спрятаться. Но стоило только подумать про отцовскую свору церковников, как все они забывались сами собой. И пострашнее зверей видали.       Тем временем человек рассеянно глянул на зайца и посадил его перед собой на стол. Выходило, что спал дружинник с ним в обнимку, а теперь, толи протрезвел, толи ещё что. Все остальные, включая хозяйку, подавшую к их столу ужин, уже развалились – кто на грязной подстилке, кто на полу. Хозяин всё так же дрожал руками с полотенцем у печи, но проку с него было меньше, чем с самой печки.       Выходило, что расспрашивать придётся хозяина зайца, и Юра, печально вздохнув, снова вернулся к столу. — Сам ты не многим нас лучше, раз уж мы тебе чем-то не по нраву, — не удержался он от укола. Говорить выходило нараспев, и так, будто он пытается подражать ярмарочным торговцам. Противно, но терпимо. — Ты б, мил человек, назвался, что ли. И рассказал бы нам о том, что у вас тут в округе есть. — Олег, Карпов сын, — уже довольно громко проговорил дружинник. Вместо того, чтобы неуместно язвительно удивиться, пришлось отвечать: — Юрий Аннович, — вышло как-то просто, но душа осветилась мстительной радостью, когда на лице дружинника отразилось явное недоумение. Пусть по матушке кличут, и приятней, и вопросов выйдет меньше.       Олег, видимо, спьяну так и не придумал, как спросить про отчество. Пробормотал только снова «не по-нашенски это», да начал нескладно и сбивчиво рассказывать, что где есть. И что до княжеского терема от деревни, где его дом стоит, рукой подать, а отсюда два дня пути. И про свой последний поход зачем-то рассказал, хотя славного там было мало.       Потом он снова начал засыпать, и его будить даже было жалко, так несчастно он рассказывал. Но вдруг заяц, глаза которого всё это время недобро посматривали кругом, одним махом перекусил здоровенную, с четыре пальца, кость, оставшуюся после того, как Юра докончил принесённую хозяйкой еду.       Тирлим и Бом-Бом даже почти не испугались, Олег только проснулся, а вот Юра свалился с лавки и шустро отполз к середине комнаты. Сглотнув вязкую слюну, он опасливо попросил. — Ты б убрал зверушку, что ли. Такая ведь загрызёт.       Олег от этих слов почему-то поскучнел, протянул руки вперёд и подхватил жуткую тварюгу под живот и сильные задние ноги. Притиснул к себе, как подушку, и вопросительно уставился на Юру. Чего, мол, тебе ещё знать хочется, Юрий Аннович.       Показалось, что он снова сидит на промёрзшей земле, а к нему тянется когтистая ладонь. Спросить, может, как к княжескому терему добраться, но кто бы его там ждал. Вспомнился круглый человечек… И эта княгиня, какой бы доброй она не была, вполне может пожелать променять мир на одного мальчишку. Почём он знает, князь Яков ей, может, уже войну объявил. Хотя он сам, может, на такую мену не согласиться… Как бы то ни было, рисковать вовсе не хотелось. Даже если он не расскажет, что, не найдётся кто-то добросердечный, кто княгиню просветит? Самого его, она, наверное, не видела, но послы… Да и из старых домашних шутов, наверное, кто-то при ней.       Думать, что кто-то может захотеть променять своё и Юрино относительное счастье на одно чистое счастье для себя, было невесело. Но очарование идеи о том, чтобы прийти к княгине, упасть в ноги и попросить за себя и за Тирлима с Бом-Бомом, сошло на нет.       Что тогда, спросить про ярмарку, да так и таскаться до весны с места на место? Хорошего в этом и так было мало, а если вспомнить про морозы, воришек и то, как болело после выступлений всё тело, и того меньше.       Оставалось попытать удачу. Юра так и спросил: «Знаешь, где перезимовать можно иль на работу какую наняться, чтобы кормили?» Дружинник похлопал глазами, почесал шлем, который отозвался гулко, будто был совсем пустой, и наконец ответил: «Знаю». Олег этот был не то просто дурак, не то слишком пьяный. С одной стороны его даже жалко было немного, а с другой была зимовка. Если и не совсем в тепле, то хоть в сухости.       Чем дольше они говорили, тем крепче Юра убеждался, что собеседник его – человек до крайности несчастный. Оказалось, говорил он про пустующую избу на окраине деревни, где он жил. Сложно было понять, угорел там кто-то или хозяева утопли, но, в сущности, было всё равно. Олег был, вроде бы, единственным дружинником своего отряда, но Юра так и не смог понять, как так может быть. Было странно, что «защитник» забыл среди пьянчужек, ещё и с жутким зайцем за пазухой, но спрашивать было некогда.       Говорил новый знакомец очень странно. Короткими фразами через большие промежутки. И нельзя было понять сразу, закончил он или ещё собирается продолжить. Когда Юра в первый раз попытался вставить в паузу между Олеговыми словами ещё один вопрос, тот замер, будто к месту примёрз, и долго молчал.       Для себя Юра решил, что все пьяницы не без странностей и что этот хоть безобидный почти. Оставалось только решить, стоит ли верить россказням нетрезвого человека и, если нет, то как слова его проверить. Выходило, что разумнее всего будет пойти вслед за дружинником, как только он соберётся в дорогу. Так хоть можно будет увериться, что придут они в нужную деревню. Тирлим и Бом-Бом за весь вечер никакого знака даже не подали, но раз не спорили, значит не были против.       Вообще-то, Юра не очень понимал, что он дальше будет делать. Если с зимовкой всё было просто – подбирались морозы, и теперь каждый переход мог стать последним, то потом-то что. Будущность вдруг предстала во всей своей красе с необычайной ясностью.       Таскать ему кукольный театр с места на место до конца своих дней. Нужно будет придумывать новые и новые истории, пока старые не изотрутся настолько, что будет сложно вспомнить, о чём в них говорилось. Он никогда больше не вернётся в отцовский терем, потому что князь Яков не переменится. Зато со временем Юра сам, может, научится понимать Тирлима с Бом-Бомом так же хорошо, как они – друг друга.       И жизнь эта: невесёлая, но отчего-то приятная, нравилась ему уже куда больше, чем то расплывчатое нечто, которое воскресало в воображении ещё с месяц назад. Это уже был почти план, первым пунктом которого становилось «дожить до весны». Поймав себя на том, что думает: «Жалко, что осенью сбежал, а не в конце зимы», — Юра чуть не свалился со скамьи снова. Было забавно ловить себя на очень глупых, но, в корне своём, справедливых мыслях, и ночь снова становилась ласковой и доброй. Оставалось только дождаться утра и уйти с Олегом.       Путешествовать впятером оказалось неудобнее, чем втроём. Заяц, или какая-то вовсе непонятная тварь, которую угрюмый дружинник отчего-то холил и безбоязненно кормил с рук, стала бы несколькими сытными обедами. Собственно, именно это Юра Олегу и сообщил, когда они разругались в первый раз и едва не разошлись. То, что представлялось днём пути, раз уж до княжеского терема – два из питейного дома, а из Олеговой деревни – рукой подать, оказалось без малого неделей. Олегов дом был как-то хитро спрятан между лесами и долиной, которую пересекали сотни рек. Некоторые из них, по его словам, даже зимой не замерзали, так что пройти там будет нельзя.       Почему не пересечь лес напрямую, Юра не понимал, но не спорил. Куда интереснее было строить планы и кутаться в странного цвета полушубок, который ему всучила хозяйка перед тем, как они засобирались. На воротнике и рукавах были сосульки слипшегося меха, который можно было бы вычистить снегом, но было как-то недосуг.       Все силы на привалах уходили на то, чтобы после дневного перехода по продуваемой всеми ветрами равнине через боль отогреть пальцы. В первый день Юра попробовал что-то сыграть ночью, но едва не сорвал ноготь от усердия. Зажимать струны не выходило, пальцы не гнулись совсем, а вьюга завывала час от часу всё яростнее, будто напоминала, что делать нескольким путникам в её объятиях нечего.       Зато теперь он узнал о своих спутниках хоть что-то новое. Молчаливый Олег задавал вопросы так, что ответить можно было только одно, даже безмолвному легко было. Юре наблюдать за этим было ужасно интересно, но в голове билась только одна мысль: поскорее бы дойти. Родная Олегова деревня, которая в его рассказах превращалась едва не в земной рай, казалась недостижимой.       На деле она не была ни обещанием хорошей жизни, ни местом, где дурное не могло произойти, но, почему-то, ни один из путей к ярмаркам так не запомнился, как эта дорога по заснеженным равнинам. Наверное, дружинник пожалел о том, что практически пригласил чужаков к своему дому сразу же, как протрезвел. Вот только человек он был явно простой и извернуться или хитро солгать не умел. Он со своим странным зайцем был едва ли не более жалким, чем бродячие скоморохи, которым негде зимовать. Юра про себя звал его человеком, который никому не нужен. По отцу к нему обращаться было странно, по имени – почти оскорбительно, да и говорили немного.       Как водится, последний переход был и самым тяжёлым. Метель на ночь улеглась и не проснулась утром, зато на её место заступил острый беспощадный ветер, задувавший под колпак, полы полушубка и рубаху. В какой-то момент Юра понял, что идут они через занесённый снегом яблоневый сад, даже различил на отшибе избу, но так и не приметил, жилая она была или давно заброшенная. Когда они утопали в сугробах едва не по горло, было холодно, но стоило выбраться из сада на накатанную просёлочную дорогу, как зубы застучали у всех, даже кролик из-за пазухи клацнул своими массивными резцами.       Олег не сказал, но и так по его вмиг повеселевшему лицу было ясно, что до деревни осталось недолго. Она сама оказалась, как заснеженный яблоневый сад. На равнине тут и там курились дымки и были прорыты подземные проходы. Все дома по крышу занесло, но жизнь в них теплилась.       Когда они дошли до крайнего дымка, Олег растерянно огляделся. Видно, тот дом, в котором не жили и который можно было бы отдать скоморохам из-за ничейности земли, занесло так, что под снегом его было не найти. Тогда он позвал их в собственный дом. Нехотя, но без гадливости. Что-то даже поменялось в его голосе. Он стал чуть более звучным, и произносил слова приглашения Олег протяжно, как застольную песню.       Пока шли к его дому, он простодушно признался, что вокруг пустующей избы давно уже растёт бурьян выше человека ростом, что там холодно, хоть печь и иногда топят охотники, которым не хватает сил дойти до собственного дома: изба стоит далеко от других и все там ночуют, если ненастье застало в дороге. И из скарба там разве что ковш, стол да лавка, но это всё наживное и на первых парах может даже ненужным быть. Юру задело только, что говоря о пустоте дома и его отдалении Олег будто бы невзначай заметил, что такое жилище как раз по шутам и прочим артистам.       Чем ближе подходили к центру деревни, тем разговорчивее становился дружинник без дружины. Там, видимо, где-то и стоял его дом. И правда, над одной из изб дымок курился совсем слабый, точно кто-то с вечера дров не подкидывал. Туда-то, ловко перебираясь через вновь насыпанные сугробы, и поспешил Олег. Юра и Тирлим вошли следом, а Бом-Бом остался вытряхивать снег из полога шатра, чтобы его после можно было внести в дом.       По месту было непонятно, живут тут или нет, у печки грудой лежали какие-то вещи, по стенам висели пучки трав и соломы. В ушат насыпан был полурастаявший снег и воткнуты сухие помертвевшие ветки спящих деревьев. Казалось, кто-то отобрал у хозяина его дом, потому что травяные сборы девать было некуда, а потом стал таскать уже всё подряд, но Олег очень любовно погладил каждую досочку и букетик поверх неё. Что-то с ними было связано для него, да только кто бы знал, что именно.       В конце концов, Юра бросил думать о том, что его, в сущности, не касается, и воспользовался приглашением устраиваться поудобнее, прозвучавшим раньше.       Что же будет дальше? Кто знает.       Оставалось только ждать.