Юрские Сезоны

      Юра пребывал в том блаженном состоянии, когда голова ещё гудит после дурной ночи, но в сердце неуместно закрадывается мысль, что всё далеко не так плохо, как кажется. Мысль совершенно утренняя, но приходившая, только если проснуться незадолго до рассвета, да так и остаться лежать, приманивая тёплое одеяло сна и одновременно отпугивая его, потому что во сне всё далеко не так хорошо. Ему не вспоминалось детство, и смутный образ, маячивший на грани сознания всегда, куда-то запропастился.       Было бы глупо говорить, что воспоминания о прошлом у Юры как отрезало, что у него даже длинный зимний переход в голове расплылся, превратившись в неровное сине-серое пятно, потому что это было вовсе не так. Просто не могло быть так, потому что ничего, от чего это самое прошлое можно было бы отделить, пока не было. С другой стороны, Юра иногда с ужасом обнаруживал, что на несколько недель просто забывал о матушке.       Вот так трогал сшитые ей игрушки, носил рубаху из плаща, которого касались её руки, пел её любимые песни, но саму матушку не вспоминал. Даже странно иногда становилось: от чего в груди всегда болит, если всё хорошо? А потом он мучительно вспоминал. Он был как рыба, уснувшая на дне покрытого льдом озера, над головой которой раз за разом прорубают лёд. Рыбой он был слишком умной, чтобы попасться на спускаемые в прорубь крючки, но шум и свет мешали.       Несмотря на всё это, жизнь его, вроде как, стала попроще. Если не считать того, как часто он принимался винить себя за бессердечность, жилось практически хорошо. Было дело, которому не жаль отдать и тело и душу, были люди, которых он теперь мог назвать друзьями. С большой натяжкой, понятно, но и это было счастьем.       Яша, мелкий, но жутко умный, как-то сказал, что Юре в принципе думать не свойственно. То есть, конечно, в его голове есть какие-то мысли, как в голове у любого, но ничего возвышенного. Юра тогда не обижался, потому что это было то время, когда брат прятался под цитатами из перевезённых из монастыря книг и пытался щериться хоть этими словами. Теперь становилось понятнее, что он, сам того не зная, имел в виду.       Юра всегда происходящее больше чувствовал. Матушкина смерть, темница… если бы его кто-нибудь попросил рассказать об этом, он бы, наверное, скорее язык себе сам откусил, чем смог хоть слово выдавить. Рассказывая о чём угодно, он всегда скорее говорил о себе в определённом положении, чем о самом положении.       Со временем становилось понятно, что в этом нет ничего дурного, но он такой далеко не один. Тот же Олег.Назвать их похожими ни у кого бы язык не повернулся. Периодически Юре хотелось Олега просто утопить, тогда, глядишь, его изба отойдёт другому и за ребёнком будут нормально присматривать. Но так думалось только в моменты крайней озлобленности, и после эти мысли вызывали только ужас. Олег ведь стал Юре товарищем, они друг друга не раз выручали, но глубинная неприязнь всегда сохранялась       Олег был совсем простой, ещё проще Юры. Что в голове, то и на языке, и лгать не умеет вовсе. Вообще, начинало казаться, что это по сравнению с матушкой или Яшей Юра простак, а есть же ещё и наивнее его люди… В нём самом происходила неуловимая перемена, которая не пугала, но заставляла настороженно вспоминать каждый случайный поступок. Теперь всякая хитрость, которая раньше сама по себе ничем не угрожала, могла стать последним камнем склепа.       Воспалённое от долгого напряжения и неспокойствия Юрино сознание раз за разом насмешливо подкидывало ему одну и ту же идею. А вот найди в сегодняшнем дне то, что ты сделал ровно так же, как твой отец делал. И появлялись воспоминания о том, чего никогда не было и быть не могло, и Юра просыпался ночами в холодном поту, хватая воздух ртом, будто рыба.       Против него всё играло. Матушка не рассказывала ему «дурных» сказок о волках-перевёртышах и людей, которые в набеги с собой учёных волков, потому что сама такие истории не любила. Вот только Юра, хоть и вырос, остался падок на всякого рода сочинительство, да и вслушивался всегда внимательно, стараясь покрепче запомнить и нет-нет, да добавить в свои пьески. Он даже начинал верить во всё, что слышал, потому и жутким псам дорогу к его сердцу найти легко было. И по ночам он стал видеть себя в чужой шкуре, но убежать от этого всё не мог.       И ладно бы просто кошмары, такие у всех бывают, вот только при нём осталось всё то, что он содрал с веток в зимнем лесу незаметно для своих случайных спутников и что оплетало его сердце теперь почище любой паутины. Сны перетекали один в другой, матушка становилась братом, а потом волком, и проснуться было никак нельзя, потому что, Юра знал, стоит открыть глаза, как ночь разверзнет свою жемчужно-звёздную пасть и отхватит первое, что на зуб попадётся. Оттого, наверное, его соседи и не знали ничего, потому что плакал Юра всегда беззвучно, задыхаясь в лапах своего бесконечного кошмара.       Даже наяву сны иногда приходили: знакомым лицом в жарком воздухе или отрезом ткани, будто с чужого платья снятым. Приятного в таком было мало, но, как и ко всему, к такому положению дел можно было привыкнуть. Юра и привыкал, одёргивая себя каждый раз, когда хотелось заорать и броситься куда-угодно, главное подальше.       В последнее время он с недоверием начал подумывать, что все сны эти появляются от того, что жить стало как будто бы легче и бесконечно бояться уже нечего. А ещё от того, что работы стало меньше. Сны могли не прийти вовсе, если в человеке после долгого дня в трудах сил оставалось только на то, чтобы до постели дойти, а то и просто у ближайшего куста упасть. Это свойство делало сны в Юриной голове похожими на необычные растения, плодородной почвой для которых было человеческое тело. Если сил в человеке мало, то и сон не вызреет, повиснет на ветке бесполезной сухой шкуркой, а потом и вовсе свалиться. Но вот если дел немного и перед сном ещё лишний кусок ухвачен, то плод повиснет налитый блестящий, и чья-то уверенная рука срежет его, раскроет мякоть, и тогда человек провалиться в долгий сон, которого потом, может, даже не вспомнит.       Юру нельзя было назвать совсем уж ленивым, но силы он предпочитал скорее накопить, чем потратить. За это его в одной избе нередко презрительно называли нахлебником, но Юра не обижался. Тем паче его помощь не всегда оказывалась лучше его же бездействия, потому что работать княжеский ребёнок, всё-таки, по-хорошему приучен не был. Кое-чему его, конечно, научили в первые месяцы, но уже давно минуло то время, когда отказаться от дела значило чуть не от самой жизни отказаться.       Первые несколько ночей он провёл с Тирлимом и Бом-Бомом под Олеговой крышей. Тот дом и правда больше всего напоминал сарай, который кто-то от скуки выстроил очень крепким, но там жили. Зверики всякие и Олег, когда он являлся-таки в родную деревню. Юра только спустя пару недель понял, что у его нового знакомца есть сын, а поняв, долго не мог сдерживать смех, сталкиваясь с ребёнком, от которого над снегом торчал только громыхающий при каждом шаге шлем, на улице.       Почему мальчик не жил вместе с отцом, спрашивать не было нужды, да и попросту жестоко было бы. Там была какая-то очень странная история и выспрашивать о ней пришлось бы у статной женщины, ответ у которой часто был простой «не в своё дело лезешь, как бы нос не отхватили». К подобным полушутливым-полусерьёзным угрозам Юра быстро привык и вовсе перестал на них внимание обращать, обращаясь с одним и тем же вопросом до тех пор, пока «жертве» не начинало казаться, что ответить уж куда проще, чем ещё день такую балаболку терпеть. Нельзя было, конечно, забывать, что несколько раз Юре пребольно прилетало попавшимся под руку чугунком по лбу, и он, пытаясь потом поднять этот самый чугунок хотя бы двумя руками сразу, глотал вязкую от страха слюну и пытался понять, как же так вышло, что его насмерть не зашибло. Если забыть о таких вот происшествиях, всё шло очень даже мирно.       Вместе с Олегом они раскопали дверь избы на отшибе в день, когда солнышко пригревало ласково и не было метели, и на том уже могли бы распрощаться. За дружинником без дружины — по имени этого странного человека Юре называть попросту скучно было, — никаких странностей, кроме ненормальной привязанности к мутной резко пахнущей жидкости, которую он непонятно-откуда брал, не было, поэтому и дни в его доме тянулись чинно и скучно. Сын Олега приносил обед, недолго сидел на лавке рядом, и уходил, неизменно расстроенный. Юра тогда ещё не знал, что это за странный ребёнок, потому что, ему хотелось в это верить, знал бы, отобрал бы у дружинника его бутылку, чтобы хоть на день тот стал внимательным и скучным, ибо добродушная расхлябанность ребёнку явно не нравилась.       Потом Юра ещё долго гадал, как же так вышло, что он не признал отца и сына в первый день, но ответить себе всё никак не мог. Вроде бы и гостинец Олег привёз, и на руки сразу как мальчик зашёл в избу взял, но было что-то, что не позволило даже мысли такой, что вот, де, сын нового знакомца, в голове, укрытой вечно звенящим колпаком, промелькнуть. Сын сестры какой-нибудь или просто добрых соседей — это пожалуйста, но…       С другой стороны, будь Юра на месте Олега, он бы никогда в подарок не привёз такую странную тварюшку. Честно сказать, как Юра не храбрился на привалах в лесу, а рад он был чрезвычайно, что заяц с ним больше рядом ночевать не станет, с такими челюстями-то и руку оттяпать недолго. Он даже мстительно подумал, узнав, что пару налитых кровью глазок и мягких ушек сплавили вечно серьёзной неприветливой соседке, что пусть лучше зверушка ей палец отгрызёт, и за это быстренько попадёт в суп. Но как подумал, так и забыл, а потом чуть не плакал, закапывая косточки, шкурка на шапку кому-то пошла, в лесу.       Юре до сих пор было стыдно вспоминать, как жалко ему было того злобного зверька, которого, оказывается, и принёс Олег только чтобы крольчиха местная последний приплод принесла, и на покой уже спокойно отправилась. Вроде и не думал никогда о том, что всякое мяско недавно ещё вполне себе живым было, а от похлёбки тогда отказался. И не пожалел сил, разбивая промёрзлую землю лезвием садового инструмента. Он эту узкую острую тяпку сразу заметил, стоило ему в соседскую избу войти и поклониться. Текля, именно так звали женщину, которая за хозяйством в Олеговом доме смотрела и у которой жила та самая крольчиха, которой последний приплод в жизни принести осталось, даже спрашивать не стала ничего, и Юра уже тогда подивился её проницательности. Она ему отдала что-то завёрнутое в белую тряпицу и сунула в руки древко инструмента в абсолютной тишине, а потом отвернулась, выразительно давая понять, что её помощь на этом закончена. И княжеский сын в тот морозный день копал недалеко от опушки леса крошечную могилку, о которой могли знать только он и женщина, которая всегда молчала о большем, чем говорила.       Это неприятное по своей сути воспоминание бередило зарастающие ранки и одновременно будто подшивало их с одного края. Вроде как если бы Юра обменял боль на скорейшее выздоровление, и он не был так уж против. Эти крошечные косточки, на которые он не смог не посмотреть напоследок, не стали очередным его кошмаром, но часто на ум приходила сначала белая шубка с точками красных глаз, а потом ослепляющие своим блеском почище снега кусочки на чистой тряпице. От этого воспоминания не хотелось плакать, хотя в глазах на секунду мутнело и дело было лучше прекратить, чтобы руки целы остались.       Всё это случилось уже после того, как Юра два дня своими руками прощупывал внутренность грозящей развалиться, но всё ещё почему-то крепкой избы, понимая, что одному ему никак всё не выправить, а его товарищи по несчастью едва ли лучше чем он плотничать умеют. Когда Олег только сделал приглашающий жест, пропуская Юру в тёмный дверной проём, тот ожидал ещё одного слова вроде того, которое дружинник случайно в пути бросил и которое у Юры в голове раз за разом по-новому звучало, но никогда — приятно. Однако на этот раз Олег молчал, то ли был менее трезв, то ли о другом чём-то думал, так или иначе обживать новую избу не начали с дурного.       Было вовсе удивительно, насколько мало Юра знал, дожив до своих лет. Теперь в его голове горе мешалось с наставлениями и том, что нового он узнавал о тех, кто жил совсем рядом с ним.Отчасти выходило даже забавно, потому что он уже почти отвык от того, что видит за день кого-то, кроме леса, и слышит что-то, кроме тишины или собственного голоса. Оказывалось, что жизнь в тереме рядом с братом была ещё тише, чем жизнь в дороге. Только просыпаясь от оханья того, кто встал пораньше, чтобы разрубить очередной пенёк, который вроде стал подгнивать, а значит должен отправиться на растопку в первую очередь, Юра поражался тому, какой чуткий у него стал сон и как нервно он комкает в пальцах мешок под подушкой.       Мешок этот тоже имел свою историю, забавную отчасти. Текля отобрала у Тирлима с Бом-Бомом все тряпки, которые они раньше носили в куле из шатра и которые, что весьма предсказуемо, отсыревали и гнили. Она их высушила, а из обрезков Юриного плаща, которые с собой таскали больше как память, вышел узкий мешок и сотни кусочков. Вообще казалось, что Текля могла проделать какую угодно работу просто для того, чтобы потом, мимоходом заглянув в избу, кинуть ею в нерасторопного идиота, а котором она на этот раз решила позаботиться. Юра прятал в сумку, к которой он уже своей нетвёрдой рукой пришивал кожаные ремешки, а потом отрывал и менял на льняные полосы, когда Олегов сын, Егорушка, присмотревшись, безошибочно определил, с какого конкретно телёнка эти кусочки были.       Юре в тот момент показалось, что следующие такие ремешочки будут делать уже из него, и было жутко страшно. Он даже поделился этим своим опасением с соседями, но в ответ получил только недоумевающий взгляд и неодобрительное покачивание головой. Вообще, в первые несколько недель ярко показало себя различие между ним самим и новыми знакомцами. Дело тут было не столько в воспитании или каких-то душевных качествах, сколько в привычном быту. Вроде бы и жили под одной крышей складно, а то и вовсе имели общее дело, но Юра всегда был с краешка и скорее как смотрящий, а не делающий. С животинкой всё выяснилось сразу после похода в промерзающий лес, но отошёл Юра быстро. Неделю без мяса попробовал, но сил день ото для нужно было всё больше, и спать хотелось всё время, так что себя пришлось переламывать. И, если косточки на снегу кошмаром так и не стали, то лягушек на вертеле он частенько видел и за то себя очень стыдил. Вот уж действительно, даже самому больному и слабосильному в жизни не взбредёт в голову лягушку съесть, в ней и болезней сколько и сглаз, может, чей-то переведённый…       Зато к хлеву он раз и навсегда зарёкся соваться, потому что стоило глянуть на свинку или овцу, как к горлу подкатывал противный ком и хотелось выпустить всех этих бедолажек на волю. Юра потом долго радовался, что проговорился о таком не Текле, а сыну Олега, потому что, случись всё иначе, он, наверное, до весны не дожил бы. Подумать только! Маленький ребёнок смотрел на него так, будто Юра был, по меньшей мере, самим Яковом, а то и кем похуже, и, хоть никому и не сказал, но дулся долго. Это многим позже понятно стало, что излишек добродетели ничем не лучше, чем её недостаток, и понукать тех, кто эту животинку разводит, часто себе в лишнем куске отказывая и к ней привязываясь, за то, что они всего-то хотят до весны прожить, было не то что бесстыдно, а попросту жестоко.       Про охоту Юра упорно старался не заикаться, и только смотрел на детей, с которыми он сперва чувствовал намного больше общности, чем с их родителями. Оказалось, даже они ушли далеко вперёд него в вопросах, которые в княжеском тереме, наверное, никогда бы и поднять не пришлось. Цыпляток все любят, Юра, они вона какие, жёлторотенькие и пушочком чище самых пушистых снежинок покрыты, но и яичко к пасхе лишним не бывает. И Юра широко распахивал глаза, сглатывал сразу же становившуюся похожей на болотную жижу слюну и послушно кивал, прикидываясь не то поповским прихвостнем, не то какой диковинной птичкой.       Он и к следующей зиме мало поменялся, пообвыкся немного только и много такого посмотрел, о чём потом и вспоминать тошно было. И звериков жалел всё так же, только от еды больше не отказывался, не дурак.       В то первое время и он мало знал и его не знали. На деле даже с Бом-Бомом и Тирлимом его роднила только общая тяжёлая работа, а в остальном — один, казалось, был такой же деревенский, как и все остальные, будто какое правило знал. На него внимания никто не обращал почти, только совсем маленькие дети водили хоровод, как вокруг вешней палки с лентами, стоило из избы на вычищенное место выйти. Другой, кажется, был и вправду слишком маленьким, чтобы на него кто-то взаправду злился. Юра, конечно, не завидовал, но замечал, что спутникам его всегда охотнее и дольше разъясняли, чем ему самому. Но и тут со временем всплыло «но», которое заставило Юру всё равно себя укорять.       Он, сам того не замечая, был прилипчивым похуже банного листа и, где люди скорее о себе заботились, опасаясь того, что эта парочка чего-нибудь такого сделает, что потом до спаса исправлять, он сам с любого мог стрясти все нужное, и даже этого не заметить. Не то чтобы из-за этого Юру почитали радушным и совестливым хозяином, но доверяли поболе. Тирлим с Бом-Бомом так и остались для многих просто безгласыми, а это ровно что безымянными.       Однако все эти знания, как и ставшая привычной пропажа дворовой скотинки на праздники, появились не тогда. Тогда всё, что у Юры было — это изба, которую в безраздельное единоличное владение «его труппы», как презрительно выразился кто-то из проходящих мимо, отдали только потому, что ни к чему другому её приспособить было нельзя. Нелюбимого ребёнка скорее бы в лес прогнали, чем отправили туда жить, так что возражать никто и не подумал.       Первое, что Юра понял, переступив порог, было то, что пальцы он себе-таки не отморозил. В тот момент ему всё равно было, что же внутри его нового жилища. Там оказалось неожиданно чуть-чуть теплее, чем на улице и Олег понятливо захлопнул дверь сразу же, как они вошли. У двери этой отсутствовал существенный кусок наличника, так что свет в заваленную снегом на два локтя сверху крыши избу проникал узкой полоской по ногам. Юра оттирал ладони рукавами, дышал на них и с ужасом осматривал. Последние полчаса он боялся опустить взгляд на руки, потому что казалось, что на пальцах точно где-нибудь найдётся чёрное пятнышко. Когда не нашлось, он не знал, кого поблагодарить за такое милосердие, но, на всякий случай, попытался вспомнить хоть несколько строф любимого молебна отцовских прихвостней.       Он даже с каким-то неприязненным удовольствием вспоминал, как раскидывал снег каждый день в одной рубашке и уже не боялся смотреть на руки. В первый день Юра зарёкся спрашивать, что же такое было в избе, которую им так легко отдали раньше, да так и не знал. Может, его спутники всё вызнали, но ему не сказали, а может, по зарождавшейся тогда только-только дружбе, пожалели его и не узнавали даже для себя, чтобы не проболтаться ненароком. Так или иначе, в избе, промороженной и продутой всеми ветрами стоял знакомый жуткий запах, от которого Юра едва привычно не бросился в лес. Сначала его, конечно, перебивала затхлость, но он на свою беду принюхался.       К Юриной чести нужно сказать, что с завтраком своим он не попрощался и даже отужинал с аппетитом, только посреди ночи зачем-то из постели вылез и уселся на крыльце. Не разбуди он, тогда казалось, что на свою голову, а потом вышло, что на своё счастье, Теклю Казимировну и не загони она его пинками и криками в дом, дело бы вышло худо. Юра в тот миг, когда чужие прохладные ладони подхватили его ступню и он чуть не заорал от боли, понял, что если что и убьёт человека, то, наверное, собственная глупость. Руки Текли обожгли его как калёным железом, и она стала ругаться так, что Бом-Бом бросился зажимать Тирлиму уши. Кожа на ступнях была белее снега, а ногти уже желтели. И, она поклялась в этом, залихвацки забрасывая котёл в печку, в следующий раз она его своими руками в снежке продержит, чтобы какой-нибудь палец отмёрз, а то дурака только могила правит, так, может, увечьем жизненную мудрость обмануть попробовать?! Юра пытался орать, когда его дружно держали, а ступни обматывали вымоченном в кипятке полотенцем, но Текля, ни на миг не прерывая своего занятия, содрала платок и затолкала в его распахнутый рот, чуть не выбив зубы.       С этого дня, наверное, она и относилась к Юре как к ещё одному своему ребёнку, потому что, не прошло и седьмицы со дня знакомства, а он уже едва ног не лишился, что с таким ещё поделать прикажете. Ведь только благодаря её усилиям Юра на следующий день спускался в сугроб, который на самом деле был избой на своих ногах. И отношения у них стали совсем простые, как если бы они были сторожевыми собаками. Те бы и рады уйти, но и двор свой и долг свой, так что… перелаяться через забор с соседом всегда приятно, но если кто на его двор полезет, то и того нужно рвать.       Так что Текля Казимировна обстоятельно осмотрела заброшенную избу, презрительно потыкала вилами в бесформенные комья тряпья в подполе и сказала Юре, что, прежде чем вещи свои перетаскивать, паутину вместе с уже давно мёртвым пауком с угла лучше бы ободрать.       И закипела работа.       Точнее, она бы закипела, если бы работнички были добрые, а в работничках были шуты. Убрать-то они убрали, и даже, наученные всё теми же деревенскими, всю ветошь и пыль в печку затолкали, чтобы первая растопка веселее шла. Вот только дальше всё как-то не заладилось. Понятное дело, нужно было сперва дверь заделать и хоть какую-то ручку к ней приспособить, а то на морозе ладонь занозить и не заметить — дело нехитрое, вот только кто бы мог этим заняться…       Вышло так, что занялись даже совсем не этим. На себе принесли из леса деревце, которое еле свалили. Ожидаемо получили за головотяпство нагоняй, а ещё вязанку сухих дров, которыми не промёрзшую, благо, избу, протопили. И в щель между дверью и притолокой удачно пристроили длинный белый лоскут, нашедшийся в куче ветоши в подполе, выстиранный и для жёсткости вымазанный картофельным соком. Потом дело основательно встало, пока придумывали, как внести шатёр и где разложить нехитрый скарб, но, когда и это было сделано, оказалось, что жить в «ничейной» избе всё ещё нельзя.       Юра, на удивление быстро привыкший к тому, что «своего» у него был один мешок, с удивлением понимал, что в доме свободное место не столько благо, сколько печаль. Тепло от печки не задерживалось в стенах и на утро было почти так же холодно, как и до протопки. Кажется, только это удерживало Олега от того, чтобы всех их взашей из своей избы выгнать. В сущности, под одной крышей они прожили недолго. Даже не похлёбку из злополучного кролика хозяева уже звали к себе.       Но очень хотелось всё-таки получить какой-нибудь свой угол, чтобы на него уже никто права не имел, так что пришлось придумывать, откуда бы взять дров. В лес они ходили втроём, Юра, хоть и не хотел того признавать, был первое время злобен до крайности и просить о чужой помощи даже и не думал. С Бом-Бомом вместе они смогли свалить дерево, уже не такое ровное, как то, из-за которого до сих пор злилась Текля. Только это почему-то оказалось сухим, Юра уж не знал, по каким таким признакам Бом-Бом угадал.       Разбить ствол на чурочки и перетаскать в свой двор, пока Тирлим носит из леса Валежник и тонкие палочки, без которых промёрзлая древесина не разгорится, целый день. А выходило, что обогреться заготовленным хорошо, если с неделю выйдет. Так по утрам ещё иногда и снег раскидать, если дверь засыплет… Дела были, вроде бы, несложные, но труда нужно было много, и спали как убитые, еле доходя до соседнего двора. Зато каждый день в леске весело стучал топор и хрустело, надламываясь и отдавая свой последний вздох, очередное деревце.       Отоспались по-хорошему только когда поленницу доверху набили. Очень хотелось облегчить себе жизнь и разбить все колоды сразу же, чтобы оставалось только на двор выйти и поленце прихватить, вот только так делать нельзя было сразу, потому что, хоть все выбранные деревца и были благонадёжно гулкими, никогда не угадаешь, в каком жучки или болезнь завелась. А если все поленца друг к другу мякоткой сложить, то, если есть хоть одно порченое, то вся работа сразу насмарку.       Теперь каждый день начинался со стука топора на дворе, и в избе было не так уж холодно ночами. Оставшиеся от старых хозяев лавки были добротные, так что спали пока на них. Наконец свернули по-хорошему шатёр, заметив, где полоски ткани были уже совсем ветхие. Можно сказать, совсем устроились. Приходилось, всё-таки, больше заниматься починкой, чем валяться на тёплом боку печки в ожидании близившейся весны. Где-то нужно было законопатить дырку в стене, а то вдруг у скамьи подпорка трескалась и целый день приходилось по лесу таскаться, искать подходящий для дела широкий пенёк.       Как-то так выходило, что каждый из них всё время в трудах, а общее дело всё с места не двигается. Изба оставалась всё такой же необжитой, как и в первый день, несмотря на то, что они всё время что-то подновлялось и подшивалось, уголки приглаживались или промазывались смешанной из извёстки и невесть чего ещё болтушкой, чтобы мыши, которые каким-то чудом не задохнулись под толщей снега и нашли дорогу к теплу и хлебу, не могли стать полновластными хозяевами в доме.       Сначала казалось, что нежилым дом кажется из-за того, что в нём холодно, потом — из-за того, что в нём «хазяйских» вещей нет. Теперь Тирлим и Юра пытались друг друга убедить, что всё это из-за шатра, его, всё-таки, нужно в сарае хранить, но сарай ещё откопать нужно, так что пусть пока на месте стоит. Но вот если убрать ткань и подпорки — так сразу дом будет. Бом-Бом благоразумно и немного печально отмалчивался, послушно делая всё, о чём его просили. На самом деле наивные ухищрения эти были не просто шиты белыми нитками. Они просто не были, как могла не быть очевидная ложь или глупая сказка. Юра слишком мало знал своих спутников, чтобы чувствовать себя подле них «как дома», а чтобы узнать, нужно было разговаривать, а чтобы разговаривать, нужно было, чтобы хоть кто-то один Юре доверился. Пока же выходило, что жить под одной крышей они жили, но в любой миг могли разойтись без особого сожаления даже. Что-то их друг в друге беспокоило, и это что-то мешало.       Не могло не смешить то, что разрешилось всё почти так же бестолково, как шло сначала. В конце концов они просто примелькались друг другу настолько, что раздельный быт уже представить было сложно. И не было никакого «главного разговора», и всё вызнавалось, по большей части случайно, но уже не беспокоило.       А раньше был искусно сшитый мешок для кукол и Юру-таки научили держать иглу и не колоться. Конечно, самой весёлой историей считалась та, в которой белый овчинный тулупчик, который не без сожаления пожертвовали на благое дело, стал синий-синий, ярче воды в вешней речке. Краску, которую приготовили для льна, конечно, было жалко, но история была и правда смешная, так что орала Текля даже, кажется, вполсилы, просто потому что такую историю так оставить просто нельзя. Кто-то потом признавался, что весна в том году, вроде как, раньше пришла именно из-за появления незваных гостей. Будто и теплеть стало ровно с того дня, как они объявились. Но верить таким россказням, само собой, было нельзя.       Так как дел оставалось невпроворот, а Юре всё ещё не мог понять, почему же ему так странно там, где теперь, кажется, был его дом, он стал выкрадывать рабочий день на то, чтобы заглянуть к «добрым соседям», немного потормошить Олега и поиграть с детьми. Как бы громко не ворчали и как бы убедительно ухватом не замахивались, нянчил Юра хорошо, так что даже вредительств при нём особых не устраивалось. Конечно, старший Теклин сын был для деревни ровно проклятие какое. Никто ему в спину не осмелился бы крикнуть что-то недоброе, но мальчик был настолько же изобретателен, насколько и негуманен, так что Юра, пребывавший будто в долгом зимнем сне, хоть и вежливо, насколько позволял давно застоявшийся яд, интересовался, не было ли в деревне проездом церковников, и не устраивали ли они каких-нибудь обрядов по изгнанию. А то, велико ли дело, ошиблись немного, призвали вот…       Не стерпев такой явной, а главное, слишком похожей не правду, потому что церковники в деревне таки были и кого-то таки изгоняли, клеветы, Казимир раздобыл в разгар зимы лягушку, которая потом оказалась у Юры в постели. Опростоволосился он, конечно, знатно, и в отместку решил хоть скрыть способ, которым можно было из-под льда толщиной с хорошее бревно достать живое, зелёное и квакающее. Правда, к тому времени, когда Юра перешёл от восторгов и судорожных поисков лохани, где зверушку можно было бы держать, к выведыванию более важного, пыл его уже заметно поутих, и расспросы вышли совсем вялые.Считалось, что с того самого дня Казимир затаил на Юру обиду и обстоятельно её вынашивал, чтобы следующим крупным и требующим трудов и знаний определённого рода делом не оставить от случайного противника даже мокрого места. Только выходило всё так, что об этом своём намерении он благополучно забыл.       Юра же, в котором, в довесок к уже имеющемуся не слишком-то лёгкому характеру появилась мерзостная тревожность, об этом просто не знал, так что у него и не находилось ещё одного повода изводить себя и окружающих. Та знаменательная лягушка прожила недолго, и в этом отчасти виноват был он сам. Чем кормить её посреди зимы было неясно, а добиться от Казимира указания места, откуда он её взял было невозможно. Однако, как потом пришлось признаться, главную роль сыграла-таки его собственная гордость, за которую потом было очень стыдно. Не хорохорься он и не перебрасывайся с мальчишкой язвительными шуточками, а расскажи как есть, вряд ли тот бы продолжил запираться. А так лягушечка околела за пару дней, и в одно утро нашлась в своей лоханке кверху брюхом. Юре, которого и так от собственных дел уже тянуло утопиться, всё-таки додумался, что тащить в воде её и бесполезно и слишком тяжело. Это случилось незадолго до злополучной похлёбки из кролика, но тогда никакой тряпицы ещё не было, он просто подобрал холодное скользкое тельце в рукав и со всех ног бросился к проруби. Венка похоронного было сплести не из чего, да он бы и не смог, так что Юра просто разбил каблуком сапога лёд на замеченном месте и осторожно положил тушку в воду.       Тонуть та, разумеется, даже и не думала.       За то время, которое Юра провёл так, не прибившись ещё по-настоящему ни к кому, у него собралось много воспоминаний похожих на принесённые из леса или созданные его руками. Странно было, как, живя ровно что на пороховой бочке, он умудрился не тронуться рассудком. Казалось даже, что из всех людей, с которыми доводилось быть рядом он был самый нормальный. С придурью и вечным беспокойством не по делу, но без явных странностей. Наверное, именно поэтому ему негде было спрятаться. У кого-то была общая тайна, у кого-то тайны вовсе не было. Он один был единоличным хранителем истории о зиме, церковниках и шестах посреди деревень.       Тем не менее, время шло, Юра всё больше знал, а Текля всё реже хотела его побить. Впоследствии абсурдом казалось, что быстрее всех он сблизился не с теми, с кем делил кров и дело, а с дружинником Олегом. На примере того Юра в первый раз до конца понял, о чём говорили работницы на княжеской кухне, когда одной стоило только начать причитать негромко, что её, мол, запил, и теперь как работать вообще непонятно, как начиналось оханье и около «страдалицы» собирались все остальные. Юра отлично понимал, что им до горя своей товарки дела никакого нет, им от неё нужно что-то другое, а что — догадаться нельзя было. Однако это магическое «запил» оставалось для Юру именно кухонной присказкой, попыткой разжалобить или объединить в одно обиду и мстительность.       Оказалось, что он не то чтобы был неправ, скорее просто был человеком слишком другого склада, чтобы подобное понять. Ребёнка Текля Казимировна не отпускала в отцовскую избу, потому что Олег пил. Хоть он и казался безобидным и обычно в буйстве замечен не был, наперёд загадывать было нельзя, для того и осторожность. Сам Юра, пивший вино только с ложки в церкви питал к этому напитку не то что неприязнь, а настоящий животный ужас. Запах и вид вовсе не пугали, мало ли что запахло резко. Но Юра бы удавился скорее, чем хоть глоток сделал.       А вот сосед даже перерывов не делал, каждый вечер его можно было над кружкой найти в тёмной избе. Начинал он обычно, когда лучина прогорала, и правда не буянил, только пел что-то иногда. По утрам ему бывало плохо или совсем плохо, и тогда рядом можно было найти маленького Егора, по лицу которого нельзя было сказать, что он думает о происходящем и видит ли в этом что-то странное. Юру не столько даже волновало здоровье Олега или душевное состояние его сына, сколько собственное, час от часу всё ярче разгоравшееся любопытство. И до весны, кроме работы, сна и «людного» дня, когда он путался у всех под ногами и с завидной настойчивостью напрашивался на кулак или оплеуху, из развлечений для Юры нашёлся только Олег.       Выяснять, что же у него там за история, пришлось через кого-то, кто кому-то был седьмая вода на киселе, и было это в ту неделю, когда стало совсем понятно, что работать и одновременно с этим никакого мяса не кушать невозможно. Юра просто с ног валился от усталости и, наконец, пребольно врезал себе топорищем почти ровно в центр лба. На его счастье, от такого небережного обращения непутёвая головушка не раскололась, только в глазах целый день двоилось и, если бы он за что-то и взялся, то больше бы, без сомнения, мешал. Так что Юра натянул тот самый овчинный полушубок, который после просушки начал ещё и чуть отливать зеленью и за который кого другого бы точно засмеяли, а на него только показывали друг другу, и отправился обшаривать соседей на предмет рассказа об Олеге и том, что же с ним могло случиться.       Тогда Юра ещё не знал, но именно в то утро он в первый раз свёл знакомство с сёстрами Исидора. Про музыканта или какого-то мастера, а, в целом, человека, который умел переставлять струны и даже, кажется, сам делал гармони, ему кто-то рассказал уже давно. В лицо же Юра его увидел сильно позже, но, что было смешнее всего, с детьми, которые были немногим самого Юры старше, он свёл знакомство едва не на третье своё лето в деревне. В тот же день он только успел поссориться с высокой девицей, недобро смотревшей на него из-за плетня и вполне резонно говорившей, что, если у Олега и были какие-то свои дела, то такого шута горохового, которого она, к тому же, в первый раз видит, это никак беспокоить не должно, и что она сейчас кликнет папеньку или кого другого, а то и сама из Юры или как там его дух вытряхнет, потому что неча…       Стыдно было признаваться, но от неё Юра правда сбежал. И, главное, не от страха, а просто утомившись. Девица больно на него была похоже и так же совершенно умудрялась затыкать собеседника, просто-напросто не позволяя ему даже слова вставить. К счастью, это была единственная неприятность. Остальные, хоть и неохотно, по чуть-чуть, про Олегову жену рассказали, а потом, когда Юра догадался задавать вопросы попроще да покороче, сами стали разливаться охами и ахами, рассказывая, какая де у людей бывает судьба незавидная, прямо вот сердце кровью обливается. В их прискорбии чувствовалось что-то фальшивое и хищническое, так что было противно. Однако Юра слушал и пытался уложить в голове такую простую, но чем-то беспокоящую историю. Потом он понял, что, сам о том не думая, сравнивал себя с Олегом, а маму — с Катей. Егор и Яков, конечно, даже рядом не могли стоять, но представлять отца ребёнком среди всех его ручных попов, которые от этого вмиг становились заботливыми нянюшками, было приятно.       От людей, которым уже и он как повод для разговора не нужен был и которые уже нашли себе новых покойников, которых они ещё не успели помянуть, Юра, если уж говорить начистоту, тоже сбежал. Он шёл в избу и думал, забывшись и делая то, от чего отказался уже как недели три: кутал ладони в рукава, сгибая, разгибая и нервно покручивая пальцы. Картина вырисовывалась куда как безрадостная, и помочь горю, наверное, если думать головой, всё-таки, было нечем. Но Юра, наверное, и правда слишком сильно стукнул себя утром, а, может, у него в голове помутилось от усталости и голода, который стал его постоянным спутником после того даже, как картошки стали специально варить на четверть больше, а его самого называть лешим ненасытным. Прямо перед его глазами были явные и печальные последствия чужого неоплаканного горя, которому нужно было помочь.       Даже для самого Юры до сих пор оставалось загадкой, как он дожил-таки до весны. Олег на поверку оказался не таким уж и спокойным пьяницей, хоть и буянил несильно, но думал во хмелю явно с трудом. Как-то раз в Юру чуть не полетела лавка, спасло то, что она зацепилась одним краем за печку и Олег сам полетел на пол. Несмотря на это, бутылки продолжали прятаться и отбираться. Трезвее дружинник от этого, понятное дело, не становился, зато почему-то стал вместе с шутами обустраивать их нехитрый быт. У Юры язык чесался спросить, что же Олег такое раньше делал, что он перестал, а ничего не поменялось, однако шея чесалась сильнее и приходилось просто дальше держать всученные ему деревяшки.       Плотник из Олега был никудышный, но куда лучше, чем из Юры или Бом-Бома, так что даже такая неловкая помощь толкала работу. Текля, конечно, как завела про калек, видно, ещё когда Олег только пить начал, так и продолжала, проговаривая привычные и как две капли воды друг на друга похожие упрёки и занимаясь тем часом своими делами. Начинало даже казаться, что наступившая весна ничего не поменяет, хотя неподалёку, наверное, будут богатые ярмарки, раз княжеский терем близко, и всё будет идти по-старому, но так не случилось. После первой же ярмарочной недели, на которую Тирлим, Бом-Бом и Юра ходили на два дня своими ногами и кое-что да принесли, выяснилось, что дороги уже не та липкая жижа, в которой даже подкованный конь норовил сломать ногу, завязнуть и издохнуть. Тут же все как-то притихли, будто в ожидании удара, который вскоре последовал.       Олег собирался в очередной свой «поход», рассказы о котором почему-то вызывали только ядовитые усмешки и перешёптывание. Только в этот раз Юра оробел, не стал расспрашивать, а принялся ждать. Тут-то и случилось совсем уж чудо: Текля Казимировна сама попросила его напроситься с Олегом. И почему-то Юра опять ничего не спросил, а послушно выслушал просьбу до конца и кивнул. Потом всё это казалось горячечным бредом или, того лучше, выдумкой собственной Юриной головы, но всё было на самом деле и врать про правду, о которой почти все знали, просто глупо. Он действительно напросился в поход с дружинником, причём долго уверял, что на своих двоих вполне поспеет. На руку играло то, что Олег отправлялся один, поэтому отбрехаться товарищами, которые могли бы спешить и которых бы раздражал ещё один попутчик у него бы не вышло. Потом казалось, что не очень-то он это делать и хотел. Юра был, конечно, разговорчивый до крайности, но, всё-таки, спутник, а в одиночку ходить год за годом — кому хочешь опостылит.       Можно было даже не спрашивать, потому что непроизнесённые в укор Олегу слова и так висели в воздухе. В доме он непросыхая квасит, а в дороге трезв. Юру радовало, что он в такие разговоры никогда не впутывался, потому что первым всегда приходило на ум то, что, пей дружинник в дороге, дома бы вряд ли ещё побывал бы. С другой стороны, он не знал мест, куда Олега отсылали, может, там дороги тише деревень. Всё может быть.       Когда весна уже полностью вступила в свои права, появилось время, чтобы подумать. На Юрино счастье Олег, быстро согласившись, решил ненадолго в деревне задержаться, что-то там в дороге не складывалось, если вдвоём идти. Как это складывалось для всадника, Юра не интересовался скорее из-за рассеянности, которая с приходом тепла сгребла его в свои объятья. Теперь всякому почти стороннему наблюдателю должно было начать казаться, что характер у Юры неопределённый. Дни оживления сменялись длительными простоями с зимы, а сам Юра упорно старался этого не замечать. Целые дни, которые разум проводил в сонном мареве безжалостно отбрасывались, и выходило, что зимовка была совсем короткой. Расстраивало только, что, закончив ярмарочный сезон и пропустив все зимние торжества, он и его труппа, которую теперь, кажется, правда можно было так называть, так и не вернулась на сцену.       Юра перед отъездом всё время потратил на то, чтобы уговорить Тирлима с Бом-Бомом сходить хоть на княжескую без него, обещал оставить кукол и даже, что было совсем уж невозможно, найти того, кто за него прочтёт текст какой-нибудь пьески. Вот только его соседи упирались так яростно, что втроём они чуть не разбили совсем новый горшок, пожертвованный, как и многие вещи в избе, но не на бедность, а на глупость. Подумать только, в самое холодное время они даже без кипятка были. Ну как таких ещё-то назвать. Вещь была нужная и любимая, а с её появлением наконец-то нашёл своё применение пылившийся в углу ухват. И вот они чуть не расколотили горшок, споря о чём-то совершенно, на самом-то деле, не важном.       После этого происшествия договорились быстро. Тирлим с Бом-Бомом, пока Юры не будет, походят вдвоём по ярмаркам, как раньше, в толпе других шутов, а на осеннюю княжескую, ко времени которой Олег должен будет проходить недалеко и на крюк времени не будет жалко, они условились явиться все и сыграть что-нибудь перед новой, совсем ещё неизвестной публикой. Можно сказать, что все остались почти довольны. По крайней мере, никто не жаловался, что уже можно было считать удачей.       Несмотря на то, что хозяйство оставалось в полном порядке и Олег-таки расщедрился на объяснение, что он, мол, последний раз выпьет в том доме, где они зимой встретились, а потом до конца похода не станет, Юра тревожился. Они уходили очень надолго. Слишком. Юра бы никогда не подумал, что он столько времени согласиться провести в дороге. Даже когда он сбежал из дому, все блуждания имели целью какую-то деревушку, постоянный кров, и те секундные мысли о жизни бродячего шута были скорее блажью потерявшегося и напуганного человека, чем настоящими планами. Теперь же Юра по просьбе человека, которого не так уж давно, если подумать, знал, отправлялся в путь с дружинником, у которого нет дружины. Так как рассказывать было некому, Юра сам себе не верил.       С другой стороны, чего только не случается. Ещё два лета назад он и не думал о том, чтобы из дома уйти, а теперь вот поселился почти в другом княжестве. Наверное, Юре было бы совсем спокойно, ответь ему кто-то на вопросы, которые он сам не хотел задавать. Опыт и память подсказывали, что в деревнях пьющих не жалуют. Ладно ещё, если нечасто, но когда человек уже кончен, не просыхает месяцами… В пользу этих мыслей говорило и то, что Олегу не отдавали на воспитание собственного сына. Юра был достаточно наблюдателен, чтобы заметить, что Егор и так нахватывался всего по верхам, от отца в первую очередь. Он сам почти с той же щенячьей преданностью был верен матушке, и, как ему хотелось ей подражать, так и Олегов сын ловил каждое движение отца. С той только разницей, что у Егора всё выходило очень неплохо, а Юра так по-хорошему шить и не научился. Интерес представляло то обстоятельство, что к пьянству Олега Егор был совершенно безразличен. Он не говорил и слова поперёк, не интересовался происходящим и даже на осторожный вопрос только пожал плечами. Юре думалось, он бы многое отдал, чтобы узнать, кто, а главное — что такое Егору сказал.       На самом деле, всё это, каким бы интересным не казалось, были лишь довольно прозаические подробности, которыми Юра пытался сам себя обмануть. Собирать вещи в мешок и потом каждый вечер судорожно думать, что же он мог забыть, было очень неприятно, но нужно было признавать, что укладывать пожитки самому — куда спокойнее. Отъезд всё время откладывался из-за того, что дороги размыло, так что у Юры появилась чудесная возможность пару десятков раз раздражаться и нервно бродить по прохладной избе в поисках того, что он мог забыть. Бом-Бом смотрел на такое душевное состояние соседа сквозь пальцы и не пытался влезть между несчастным княжеским сыном и странной просьбой странной женщины, а Тирлима в то время в избе было не поймать.       Вряд ли деревенские думали такими словами о своих просьбах, но они буквально затаскали нового знакомца, как живую игрушку, потому что ну правда же, лучше взрослого человека отправить туда, где раньше влезть мог только ребёнок. Юра знал, что Тирлим злился из-за этого, но не говорил. Он на самом деле был рад помочь, но в неосторожных словах было что-то, что его трогало. Это что-то сложно было угадать, а нечуткий от постоянной тревоги Юра мог даже не пытаться.       Так они втроём и жили, честно говоря, куда лучше, чем зимой в лесу. Печально было только то, что появившаяся сама собой близость, обычная между теми, кто слишком долго друг на друга смотрит, пропала. И произошло это, наверняка, из-за Юриного скорого отъезда.       Наконец пришёл тот день, когда подпруга на Олеговой лошадки оказалась затянута как надо, хотя о её хозяине можно было в тот день мало хорошего сказать. Текля набила седельные сумки крепко, но как-то очень расчётливо, так что вытащить сверху было ничего нельзя, а значит, до первого привала, но, всё-таки, начать подъедать то, чего могло хватить на пару недель, было нельзя. Юра не говорил ничего и никому, несмотря на то, что на его взгляд дорога была ещё мягче, чем пару дней назад. Очевидно, у дружинников были какие-то свои приметы.       Прощание вышло душевное, но короткое. Егора поцеловали в лоб, а Юре помогли влезть на высокую кобылку, обняли, и Олег легонько тронул пятками тугое от долгого постоя на сытных харчах брюхо.       На деле потом Юре многих трудов стоило вспомнить, как же они уезжали в первый раз. И не потому, что воспоминания о самом «походе» были куда ярче, а из-за того, что он оказался настолько погружён в себя, что было, наверное, не докричаться. Самые первые дни похода Юра с Олегом провели совсем мирно, потому что один стал менее красноречив, а второй смог-таки вернуться в привычную и благословенную тишину собственных невесёлых мыслей.       Лошадка изредка поднималась в аллюр рыси, но её тут же осаживали, потому что, хоть путь и был неблизкий, торопиться было некуда. Княгиня просила свезти соседям предложение, которое нельзя было писать на бумаге, и Олег для такого поручения отлично подходил. Соседи, конечно, были таковыми только на словах вельмож, потому что до них было добираться почти столько же, сколько до ханской ставки, но, коли взялся уже, изволь выполнять. Именно поэтому Олег отдавал своей лошадке поводья, почти задрёмывая на седле, а Юра час от часу всё сильнее скучал.       За первую неделю они друг другу и слова не сказали, а к середине второй местность как-то сразу переменилась. На месте хорошо знакомых елочек и берёзок раскинулась на первый взгляд бескрайняя низина, в которой кое-где торчали громадные камни. Вообще, хоть Юра и не хотел себе признаваться, из этого первого похода он привёз почти все свои сказки. Стыдно было, что он, на самом-то деле очень мало знал, поэтому и истории были в первую зиму больше чужие. За такой мыслью обычно следовала совсем уж неприятная: о том, что даже Яша со своими книжками мог дать ему форы. Поэтому, когда незнакомая странная природа и молчаливый спутник, стали совсем привычными, а лошадка перешла на шаг, боясь свернуть ногу на камнях, Юра решился променять трясучее место позади на собственные ноги.       Пока Олег все свои силы употреблял на то, чтобы как-то найти дорогу в слишком похожих друг на друга грудах камней, Юра успевал облазить половину узких ходов, не заботясь ни о змеях, ни о разбойниках. Тогда-то и появилась слишком явная потребность рассказать, так что он по вечерам начинал беспорядочно описывать всё увиденное, мешая рассказ о странном капище, куда, наверное, жившие здесь когда-то складывали остовы жертвенных животных, и о подозрительном шипении, то и дело раздававшемся из-под земли. Олег злился. Вот только к тому моменту Юрина тревога уступила место странной беспричинной зловредности. Он с удовольствием перекидывался со своим спутником язвительными словами, беззастенчиво пользуясь тем, что на язык тот был куда мягче. Получив снова время на то, чтобы обдумывать происходящее в одиночестве, Юра по горло провалился в только начавшие подживать воспоминания. Он с куда большим удовольствием ругался с Олегом, иногда ради этого даже не отходил он него с конём целый день, чем перебирал в памяти дни последних лет, силясь придумать, как бы он них откреститься.       Если бы Юра чуть чаще утруждал себя размышлениями о самом себе, он бы без труда заметил, что оказался пленником старых привычек, которые, отчасти, уже стали им самим. Он прожил слишком долго рядом с теми, кто говорил намного меньше, чем он сам, тем не менее, никто из тех, кого он знал, не любил тишину. Юрина болтовня не могла раздражать тех, кто привык отрешаться от смысла его слов, а он сам без труда думал о чём-то совсем отвлечённом, пока рассказывал об очередном незначительном происшествии. Теперь же это играло с ним злую шутку, потому что Олег не то, чтобы особенно любил тишину, но он к ней привык и не видел ничего дурного в том, чтобы за неделю не перекинуться и парой слов. Юра же мог, не покривив душой, сказать, что, если поблизости есть достойный того собеседник, то молчать — смерти подобно.       Конечно, всё это было очень давно, и с того времени они с Олегом научились-таки друг друга понимать и, хоть и без охоты, уважать чужие, такие странные на самом-то деле, привычки. Однако тот первый поход не один из них вспоминать не любил, потому что вместе с воспоминанием о бескрайней каменистой равнине сразу же приходила память о жгучем желании свернуть чужую шею. Они оба были из той породы эгоистичных людей, которые оттого всем ещё менее приятны, что эгоизм их не приносит им прямой выгоды. Такие люди, зачастую, просто не могут представить, чтобы кому-то было любо то, что им отвратительно. За это те, чью чашу терпения подобные выходки переполняют, нередко весьма жестоко разъясняют поговорку об уставе и монастыре. Так что, если уж говорить начистоту, и для Олега и для Юры осознание собственного эгоизма произошло весьма безболезненно.       Их грызня, не прекращавшаяся даже при посланнике, которому Олег должен был пересказать слова, часть которых, разумеется, куда-то делась, чуть не переменив смысл послания, продолжилась и на обратном пути, который Юра уже прошёл до конца на своих ногах. Так он за день успевал увидеть намного больше, да и заметить что-то на земле даже с тащащейся тихим шагом кобылки было куда как сложнее, чем с высоты своего роста. Деревья высотой по колено и зверушки, похожие на тугие мячики из меха, бросались в глаза и будто звали за собой. Благо, Юра отлично помнил матушкины сказки, поэтому ни за чем не бегал и ничего непонятного не ел, даже если очень хотелось.       Он вообще больше походил на людей, которым так дивился, чем мог бы подумать. Только у них были народные поверья и сотни примет, а у него — врезавшиеся в память сказки, синяки и шрамы. Каким бы беспечным Юра сам себе не казался, то простое обстоятельство, что он вообще пережил поход, уже вызывало уважение. Даже Олег не смог бы с этим поспорить.       На княжескую ярмарку они еле успели, так что в последние дни Юра до крови сбил ноги, но гордо не принял предложения сесть на лошадь. В сущности, хоть в этом и не хотелось признаваться, торопиться было особенно некуда. В отличие от всех тех празднеств, которые Юра видел раньше, это было куда как тише и спокойней. Шуты всё так же кружились, а люди смеялись и кидали монетки, однако во всём чувствовалась странная сытость, от которой у Юры внутри поднималась жгучая злоба. Ему казалось, что тут всем уже так наскучило веселиться и у всех всё так хорошо, что ничего новое их уже не обрадует. Несмотря на то, что он ошибся, вера эта ещё долго была с ним.       Тирлим с Бом-Бомом были ему рады, а Юра был рад избавиться наконец от Олегова общества. Он даже с мстительной радостью проводил его до кабака, в чём потом раскаивался. Память быстро стёрла все подробности знакомства с публикой и даже княгиней, так что в следующую их встречу уже казалось, что Ирину он знает едва ли не дольше, чем своих деревенских соседей. Юра вообще с удивлением замечал, как память оставляет только самое незначительное, без малейших колебаний откидывая то, что кажется самым важным. Так что он намного лучше помнил однообразные перепалки в дороге, чем тёплый приём в княжеском тереме и долгий разговор. Ему после вовсе казалось, что они с Олегом просто встретили Тирлима на полдороги, а Бом-Бом потом сам как-то появился у самых ворот деревни. А почему так? Зачем они двинулись в дорогу снова? Стоило напомнить самому себе о ярмарке, как начинало смутно припоминаться и всё остальное. Однако всё это было почему-то слишком неважно. Тот год представлялся одним долгим походом, и хорошо Юра помнил уже только следующую весну.       К Олегу и его слишком спокойной лошадке Юра уже совсем привык и странно было даже думать о том, что они где-то задержатся дольше одной ночи. Ещё страннее оказалось то, что, стоило ему переступить порог избы, где почти ничего не изменилось, разве что было совсем тепло и печная труба явно была подмазана чьими-то неловкими руками, как он почувствовал себя дома и забыл начисто всё, о чём ещё не давно собирался хвастливо рассказывать. В избе были люди, которых он по-хорошему так и не узнал, но из-за того, что он поменялся, а они были всё те же, казалось, что вернулся он и правда домой. Многим позже другой человек обратил в слова то, что в Юриной голове существовало только как неясное чувство. — Эти твои друзья будто и не люди вовсе, — тогда в него за неосторожную шутку про чертей чуть не кинули тяжёлой чурочкой, — Да нет же, совсем ты дурной, они как лес, — и, когда выяснилось, что Юра всё так же непробиваемо туп, пришлось объяснять подробнее, осторожно подбирая ненаходящиеся слова, — Ну вот ты когда приходишь, то он всегда на одном месте и спокойный, ты не видишь, что там внутри. Даже если ты сядешь под деревом, ты не сможешь заметить, когда у него появились почки и когда лист разворачивается. Это же всё жутко медленно. И тебе вообще кажется, что дерево всегда одинаковое. Листочки — это так, шкурка, которую каждый год сбросить и одеть нужно. Ну, как полушубок зимний. А в остальном всё всегда одинаковое. Но как-то же из крошечной еловой веточки вырастает огромное дерево? И это, может, где-то глубоко в лесу, где ты и не видишь, но это есть. И лесу всё равно, смотришь ты или нет, он всегда в себе. Вот и твои друзья такие же.       Юру тогда буквально пришибло точностью, глубиной и правдой сказанного. Стыдно было признаваться, что от сказавшего он таких мыслей меньше всего ожидал, но на его неловкое признание только посмеялись. Потому что, дурик, чтобы смотреть, нужны только глаза, а тебе кажется, что для этого нужно чуть не ворожить. С ворожбой вон иди-ка ты работай, если слушать по-хорошему не хочешь. И потом Юре уже не верили, что всё он хочет, только удивился очень, но и делать что-то не пустили, потому что ручки уж больно кривеньки.       Человек этот, который Юру своей иногда из ниоткуда прорезающейся задумчивой медлительностью была Шура, с которой они сошлись в его вторую весну в деревне. Сошлись, на самом деле, не совсем правильное слово, потому что Шура просто-напросто отобрала у него все дела и принялась явно с удовольствием раздавать простые понятные указания из-за которых то, что Юра не чаял успеть до своего ухода, сделалось в два дня, так ещё и намного лучше.       В «скоморошечью» избу Текля Казимировна подослала нового человека из-за того, что у неё самой были дела, а пожар уж очень тушить не хотелось. Замазка, которая так удивила Юру в первый его приход, само собой, с приходом настоящего тепла, потекла и запахла чем-то гнилостно-сладким, и Бом-Бом взялся всё переделать. Печь топить пока переставать нельзя было, потому что по всем признакам близились заморозки и даже работы не начинали из-за этого, а переделывать что-то на горячей печи — особое искусство нужно. Поэтому в мирный тихий быт, который, не в пример другим деревенским, вели шуты, втолкнули человека, которого никто из них не знал. — Здравствуй! — рассеянно кинул Юра в сторону открывшейся двери. В ответ ему послышалось невнятное бурчание и звук отряхиваемой от снега одежды.       На пороге стоял не очень высокий человек в штанах, рубахе… и платке. Пока он к свету поворачивался, Юра себе едва шею не свернул, пытаясь разглядеть лицо. Оно оказалось обычное. Хмурое и скорее женское, но тут сложно было судить. Тирлим, успевший узнать в деревне почти всех, помахал рукой, и лицо изменилось. Улыбка его совсем переделывала и сложно было понять, тот ли самый человек стоит перед тобой, что был ещё минуту назад. Наконец, незваный гость заговорил. — Меня Текля просила у вас тут печку посмотреть, — и на удивлённый Юрин взгляд ответом стала ехидная усмешка, — Я Шура, а вас и так все знают. И с печкой беда точно: запах ещё с улицы слышно, ну.       Так это и произошло. Шура оказалась именно тем человеком, который представлял собой нечто среднее между Теклей, Юрой и Олегом, но и отличался от всех их чем-то. Она легко разбиралась в том, чего не умела, а тем, что умела, не кичилась, зато жутко не любила, когда что-то делали поперёк, только чтобы попытаться доказать свою правоту. Свою она с удовольствием доказывала на кулаках, так что сначала Юра решил поберечься. Но они всё равно иногда дрались. И, если его ссадины промывали Тирлим или Текля, то понять, кто же так ухаживал за Шурой, что на ней всё чуть не за ночь заживало, Юре было ой как интересно.       Та весна вообще вышла богатой на безответные вопросы, но Юра не жаловался. Олег отправился пьянствовать точно так же, как в те две недели, на которые они явились ко двору княгини, и это начинало беспокоить. Однако был и другой, куда более существенный повод. Оказалось, что, хоть Тирлим и Бом-Бом ходят по ближайшим ярмаркам со своим шатром, если устраивать театр, то переносить его с места на место будет нельзя, а значит лучше обустроиться прямо в деревне. Вряд ли кто-то будет против развлечения, которое всегда под боком, а к нескончаемому потоку новых людей все и так уже привыкли. Юра, хоть и не хотел себе в этом признаваться, немного завидовал хозяину музыкальной лавки, к которому из окрестных и даже дальних деревень стекались просители и заказчики.       В общем, театр в деревне было дело решённое, оставалось только его построить и нарисовать так крепко врезавшиеся в память виды чужой стороны. Юра понятия не имел, с чего начать, но тут его разговорчивость чуть ли не впервые сослужила ему добрую службу. Пока Шура разводила в надтреснутом корыте что-то пахучее и мерзко-зелёное, а потом промазывала все шовчики, презрительно предпочтя кисточке топор, который она в руках держала явно с большей ловкостью, Юра ей пожаловался, не признаваясь, конечно, в своей беспомощности, но и не открещиваясь. А ей правда, видимо, было очень скучно.       На следующий день Шура осторожно принесла тонкую доску, на которой углём был набросан простенький план, и с краю даже чьим-то округлым красивым почерком значилось количество нужных брёвен. Юра после долго не мог себе простить, что не выспросил у отмахнувшейся на первый вопрос Шуры о том, откуда такой план взялся, потому что оказалось что составила его одна из дочерей хозяина музыкальной лавки, очень мало себя утрудив. Но в тот момент намного интереснее оказалось спорить о том, кто пойдёт валить лес, а кто разбрасывать снег с подобранного места. Шура настаивала, и Юра не мог с ней не согласиться, что лучше чуть больше сил потратить на то, чтобы продолбить лунки в мёрзлой земле, чем бросить весь труд на Тирлима с Бом-Бомом. Ведь, и все они об этом отлично знали, стоило немного потеплеть, Шура броситься к плугу, а Юра с Олегом отправятся на очередные поиски того, о чём и сами не знают.       И вот в этот раз работа действительно закипела, и Юра снова получил жестокий урок о том, почему жалось может быть губительна для жалеющего. Шура сказала, что надо бы телка зарезать, чтобы всё хорошо было, но весной лишних телков нет, и притащила двух куриц, спасибо, что хоть без голов. И снова внутри поднялось знакомое неприятное чувство, и Юра отказывался от убранного в подпол и каждый день разогреваемого жаркого, осознавая неразумность своего поступка, но не будучи в состоянии пересилить себе. И снова пришлось чуть не покалечиться, чтобы желание пережить стройку и посмотреть на дело рук своих пересилило жалость.       Самым тяжёлым оказалось сооружать сцену. Они и так облегчили себе работу, выбив в боковых брёвнах полукруглые проёмы. Так что оставалось с положенных сверху стволов снять только половину, чтобы вышел ровный настил. Но это всё равно потребовало едва не больше сил, чем всё проделанное раньше вместе взятое. Зато когда свежий сруб просмолили, а в центр сцены вылили зелёное варево, которое нужно было втирать в дерево, чтобы оно меньше рассыхалось, на хорошо сделанное дело было приятно смотреть.       Тут же, словно погода дожидалась момента их триумфа, перестало замолаживать, и Шура, махнув на прощанье издалека, исчезла в полях. По поверью, которое Тирлим, смеясь, рассказал Юре, она там и жила до весны, появляясь только ненадолго. Но что-то хитрое сквозило в чужих словах, а что — Юра понять не мог.       Он собирался в новый поход уже так, будто полжизни провёл, вышагивая подле чужого коня. И действительно дорожная жизнь казалась совсем привычной, приятной даже. К язвительным шуточкам прибавились действительно забавные, да и стало можно поговорить о деревенской жизни, в которой Юра всё так же мало понимал, но которая теперь стала куда интереснее. Олег стал не то чтобы лучшим Юриным другом, но скорее какой-то неотъемлемой частью. Если матушка была рукой, исчезновение которой чуть не погубило его, то Олег был скорее носом или пальцем — вроде и маленький, но свой кусочек и лишаться его совсем не хочется.       И он уже не терпел негромкое ворчание, а радовался тому, что с его товарищем всё в порядке, потому что ворчать Олег переставал, кажется, только когда напивался вдрызг или у него прихватывало горло. В общем, приключения приключениями, но два года чьё-то лицо каждый день видеть — дорогого стоит. Походы, правда, были всё такие же дурацкие и скучные, но к ним Юра тоже привык. Уже странно было бы ему остаться, когда Олег уходит.       Не то чтобы Юра на кого-то мог оказать какое-то благотворное влияние, но он отнюдь не был настолько жесток, чтобы позволить Олегу просто так спиваться. На последней их осенней побывке, когда с княжеской ярмарки в деревню приходили люди смотреть на новый театр, а Шура стучала Юру по лбу, будто действительно надеялась вбить что-то в его дурную голову, Юра настолько назойливо приставал к Олегу, что тому, в конце концов, пришлось вместо ежедневных пьянок сбегать через день в кабак подальше от дома, только чтобы его перестали всё время дёргать.       И был следующий поход, и они снова вернулись весной. А у Юры накопилось столько историй, что оставалось только пытаться поймать вечно ускользающий хвост сказки. Пару представлений они дали, и куклы должны были остаться на Шурином попечении, чтобы можно было в театре и летом сыграть. Вроде бы всё шло привычно, но Юра, видимо, пересидел на холодном ветру и слёг так, что Шура неосторожно шутила о том, что его такого теперь, наверное, только в лес.       Провалялся он долго, так что Олегу его ждать стало бы нельзя, иначе он только к зиме по снегу бы вернулся, зато встал Юра совсем здоровым, потому что горло уже не жгло и можно было даже, кажется, что-то спеть. Впрочем, Юра только должен был встать, ведь рассвет совсем недавно забрезжил у края неба.