На привязи у Бога

      Все сущее берет начало с Древа, сама жизнь родилась из его глубин. Из его кроны вылетели птицы, из ствола вышли люди и животные. Облака когда-то были листвой, после разойдясь по небу, закрывали мир от палящего солнца. Корни стали впадинами морей и подъемами гор. Люди неосознанно повторяют эти линии в рисунках, при строительстве городов и дорог. Жизнь наполнена воспоминаниями о колыбели человечества, отголосками генетической памяти.       Что произошло позже, доподлинно неизвестно. Но в какой-то момент ствол дерева был разрушен. Дело в злом умысле или это естественный ход вещей — никто не берется утверждать, слишком тонкие материи затронуты, слишком много веков минуло с тех пор. И теперь останки дерева гниют. Корни что рождали животных, теперь являют миру мерзких тварей, уничтожающих все на своем пути. Существа безумны и стремятся стереть с планеты всех, кто был рожден до них.       Крона в свою очередь даёт семена. Как любое растение в конце своей жизни, Древо стремится оставить потомство. Только семена эти ядовиты. Они попадают в души людей. Это семена сомнений, нечистых помыслов. Они меняют души, развращают их, но всегда по-разному.       Святая церковь выискивает заблудших овец, распознает среди тех, кто пришел на исповедь или просто глазеет на убранство залов. Не всегда это проходит удачно, ведь доподлинно понять, чья душа отравлена невозможно.       Но людей можно спасти. По иронии судьбы или по умыслу самого мироздания спасают заблудшие души порождения тех самых сгнивающих корней. И нет, это не те твари, которых убивают служители церкви. Хотя многие считают их именно такими, не отличают от тех, с кем расправляются ночами. Они как связь, как переходное звено между двумя мирами. Человек, слитый воедино с тварью, или тварь, в которой остались крупицы человека, — суккубы. Сокджин один из них. Порождение гниющего Древа, что появляется в этом мире всего лишь раз за десяток лет. Вместе с жизненной энергией они вытягивают из людских душ семена порока. Для суккуба те безопасны, даже придают сил. Человеку же остаются мокрые сны, воспоминания об оргиях. Кто-то считает, что видел суженого, и ищет его потом среди людей в надежде снова испытать то желание, что буквально сжигало изнутри, а кто-то верит — ему являлся Бог.       Земля приближается слишком быстро. Десять метров, пять, всего три. Сокджин цепляет мокрый после дождя асфальт шипами своих кожистых крыльев. Взлетает в небо с воплем, который, к счастью, могут услышать лишь избранные. Вновь падает вниз, переворачиваясь в воздухе несколько раз, крутится, стараясь скинуть с себя оковы. Сокджин проделывает этот трюк каждую ночь в надежде, что однажды цепь порвется и он будет свободен. Тогда Сокджин сможет напиться всласть чужой похоти, захлебнуться ей, утонуть. От одних мыслей об этом его глаза вспыхивают красным, оставляют след в чернильном небе. Когти отрастают на пару сантиметров, и суккуб готов вонзиться ими в сердце любого, кто попадется ему под руку. Но нужно ждать приказа.       В эту ночь Сокджин, увы, не получит своего. В городе, среди высоток, забитых, как муравейники, где можно найти пищу буквально за каждым углом, ему приходится глубоко дышать, чтобы успокоить свои инстинкты. Сокджин падает с небес, оказываясь у ног своего хозяина. Эдриан уходит на покой, его активная деятельность закончена, и в охране священник больше не нуждается. Поэтому сегодня ночью Сокджин присягнет на верность кому-то другому. Эдриан дёргает ошейник на себя, заставляя Сокджина стоять смирно. Суккуб смотрит в лужу на асфальте, наблюдает через отражение, как к ним приближается человек. Новый хозяин здесь.       Сокджин не поднимает глаз, ведь обольщение в его крови. Оно не выключается по щелчку или желанию. Он очаровывает всех, кто рядом — это дано ему природой. Любой мужчина может стать жертвой, стоит суккубу лишь захотеть. Сокджину доступен весь градиент чувств: от симпатии до полной потери личности. И хозяин решает: кто просто вздохнет, поражаясь чужой красоте, а кому суждено лишиться разума в постели с суккубом. Однако и без чар Сокджин смертоносен: сильные крылья, когти. Он готов вырвать сердце одним движением.       Намджун прекрасно знает это, и ему нужен именно такой напарник.       Сокджин опускается на колено, пока посреди пустынной улицы Эдриан проводит нехитрый ритуал. Он что-то шепчет, когда кладет собственную руку поверх чужой, и цепь, тянущаяся от ошейника Сокджина, становится видима глазу. Она похожа на призрачную нить, что соединяет судьбы. Мерцая в ночи, подобно россыпи бриллиантов, проникает в руку нового хозяина, соединяется с его кровотоком, привязывая суккуба. Намджун морщится от неприятного ощущения под кожей, но ничего не говорит. Знает: это временно. Чем сильнее дух священника, тем толще цепь, что удерживает суккуба рядом. Эту связь не разорвать. — Дай ему пару дней привыкнуть к твоему виду и запаху. Посверкает глазами немного, не обращай внимания. Очаровать он не сможет: на тебе молитвы, плюс ошейник, но инстинкты сильнее его, как и у всех животных, — Эдриан потягивается, пинает камешек, что после этого бодро скачет по лужам, заканчивая свое путешествие у обочины. Сегодня священника ждут дома, и он не намерен проводить здесь ни минуты дольше положенного. — В остальном ты и так осведомлен. Только вот у него есть странная привычка — летать перед заданием. Позволяй, тогда он работает охотнее.       Как только Эдриан скрывается из виду, Намджун надевает на глаза суккуба повязку — плотную черную ленту. — Так тебе будет легче. Разделим. Сначала нюх, потом зрение.       Сокджин вдыхает чужой запах полной грудью, и даже сквозь плотную ткань видно, как его глаза вспыхивают алым. Суккуб может различать самые тонкие нотки аромата. У каждого человека свой особенный запах, невозможно перепутать. От этого пахнет сырым деревом после теплого летнего дождя. Совсем скоро зной его высушит. Сюда примешивается запах табака и чего-то пряного. Где-то в отдалении порох и металл, видимо, он из тех священников, кто носит при себе винтовку. Шею Сокджина жжет, словно дьявол сдавливает ее в своих руках, но все же это не такая адская боль, как была при знакомстве с Эдрианом. Легче.       В доме человека все пропитано его запахом. Он концентрированный, настоявшийся и густой. Человеком пахнут стены, мебель, посуда, даже пыль, парящая в воздухе, и та несет на себе частички запаха. Сокджина словно окунают в ведьмино варево, в котором, видимо, и приготовят. — Я открыл окна, — доносится голос откуда-то справа. — Будет прохладно, но свежий воздух сейчас важнее.       Суккуб слышит ещё тысячу запахов, но они разбавляют тот, что принадлежит человеку. Можно уже не вжиматься от боли в стену. Его ног касается холодный воздух, что крадется по полу, подобно котенку, запозлает под одежду и устраивается там в поисках тепла, заставляя поежиться. — Потерпи немного.       Намджун ведет его до какого-то дивана или кровати, в любом случае, это что-то мягкое, просит лечь, накрывает пледом и уходит в другую комнату. Запах становится слабее. Сокджин хочет есть. Голод не дает расслабиться. Привыкание к новому хозяину болезненно. Будь он в форме, может, и переносилось бы легче, но Эдриан предпочитал держать Сокджина на жесткой диете. Спасительный сон приходит лишь через час.       Сколько проходит времени до пробуждения, Сокджин не знает, скорее всего, снова наступила ночь. Он не торопится снимать повязку с глаз, несмотря на то, что организм адаптировался и чужой запах больше не стягивает удавкой шею. Когда аромат становится ярче, Сокджин понимает, что хозяин где-то рядом. — Ты как? — ладони теплые, большие, они касаются плеча, проводят до локтя. — Нормально, — Сокджин садится, спину держит ровно.       Священник оценивает его состояние, поднося запястье к самому носу. Суккуб не реагирует. Это значит, что запах для него если не стал привычным, то уж точно не приносит больше боли. Намджун складывает руки перед собой и читает молитву, а затем вновь обращается к Сокджину. — Я сейчас сниму повязку.       Суккуб распахивает глаза, как только взору больше не мешает ткань. Намджун смотрит в них, видит, как поверхность радужки растрескивается, демонстрируя алое нутро демона. Сокджин тяжело дышит, но не отрывает от священника взгляда, запоминая каждую его черту. Белые волосы, такие же карие, как у него самого, глаза, проступающие на руках вены, длинные пальцы. Суккуб бегает взглядом по чужому лицу и телу, считывая всё, даже то, как человек движется. — Я хочу есть — Ещё немного. Тебе нужны прикосновения? — Намджун проводит тыльной стороной ладони по чужой щеке, сжимает пальцами плечи.       Глаза Сокджина никак не могут прийти в норму: то вспыхивают, то вновь затухают. Он хватает Намджуна за горло, скалится и подается вперед в надежде то ли укусить, то ли просто напугать. Но при приближении он словно ударяется лбом в стену, голова начинает болеть, ошейник давит. — Закрой глаза. Дыши.       Приказы человека четкие, лаконичные. И Сокджин слушается. Закрывает глаза, вдыхая лишь запах. Становится легче. — Я хочу есть, — повторяет Сокджин снова, со злостью, с ненавистью в голосе. — Если сможешь смотреть мне в глаза дольше пяти минут без цветопредставлений — отпущу.       Сокджин вновь распахивает глаза. — Я не могу сидеть около тебя всю ночь. Мне тоже нужно есть. Я иду на кухню, но ты можешь последовать за мной.       Намджун поднимается с дивана. Обивку на нем давно пора менять, в том месте, где священник только что сидел, видны небольшие проплешины. Намджун идет на кухню, украдкой поглядывая на суккуба. Сокджин движется следом.       Кухня небольшая, но холостяку больше и не надо. На первый взгляд кажется, что каждой баночке есть свое место, но в реальности сам Намджун не знает, что лежит во всех этих коробочках. Он запихивает продукты в то, что попадается ему под руку. Крупы хранятся и в баночках, и в пакетах, специи тоже облюбовали все категории емкостей. Зачем Намджуну столько всего, он и сам не знает, покупалось по случаю в надежде, что Бог кулинарии однажды озарит его своим присутствием.       Сокджин несколько часов ходит за священником хвостом. Жмурится, хрипит. Вновь открывает глаза и наблюдает за всем, что тот делает, пока не начинает угадывать траектории чужих движений. — Есть.       Намджун после этого подходит к Сокджину вплотную и смотрит в глаза, убеждаясь, что те больше не вспыхивают. — До утра чуть больше часа. Успеешь? — Да, хозяин. — Тогда лети. — Какой будет приказ? Кого нужно совратить? Кто жертва? — Никакого. Выбери на свой вкус.       Соджин вылетает в окно, задерживаясь в проеме лишь на пару секунд, оставляя на раме небольшие царапины от шипов. Земля приближается слишком быстро. Десять метров, пять, всего три. Сокджин цепляет асфальт шипами на своих кожистых крыльях и взлетает в небо. Он выбирает самый вкусный запах из тех, что находятся поблизости: сладковатый, терпкий, пощипывает на языке.       Комнату на пятнадцатом этаже Сокджин бегло осматривает через неплотно закрытое окно. Поддев оконную раму когтем, он оказывается внутри помещения. До кровати всего пара метров. По пути Сокджин случайно задевает столик, и на пол падает перевязанная голубой лентой тетрадь. На ней красиво выведены дата и имя — Кайлу нет и двадцати. Черные, как смоль, волосы разметались по подушке, губы совсем высохли из-за дыхания. Сокджину так не терпится провести по ним языком. Кайл сложен, как Аполлон: сильные руки, ноги, которые уже через пару минут будут обхватывать талию суккуба.       Сокджин вдыхает аромат ванили, роз, на чьих лепестках только недавно осела роса, ловит легкий шлейф ириса — и чары включаются на полную. Он слишком давно не ел и не может упустить эту добычу. Воздух в комнате становится тяжелым, тягучим. Он забирается в легкие, распространяется с кровью по телу, выталкивая все ненужные мысли и сомнения. Кайл судорожно выдыхает, ерзает на простынях и откидывает одеяло. Жар душит его тело.       Суккуб нависает над человеком, касается поцелуем плеча. — Сегодня я хочу любить тебя. Позволь, — завлекает Сокджин.       Кайл открывает глаза. Они мутные и в них столько любви, что этими чувствами можно заполнить океан. Потрясающе. Он тянется к суккубу руками, трогает щеку, гладит ее. Сокджин, поддавшись этой нежности, немного наклоняет голову. — Кто ты? — голос тихий. Его обладателю это всё кажется волшебным сном, совершенно нереальным. Член наливается кровью, все тело просит прикосновений, ласк. Он не обращает внимания на крылья, видит лишь воплощение своих фантазий, готовое выполнить любой каприз. — Сокджин, — отзывается суккуб, прижимаясь к горячему телу. — Я хочу быть твоим, Сокджин. Всегда. — Я знаю, — шепчет в чужие губы, прежде чем начать целовать их.       Сокджин разрезает когтями чужую одежду, а после проводит языком по свежим ранам, что непреднамеренно остались на теле. Вкус крови на языке будоражит. Сокджин сцеловывает каждый выдох с губ, каждый чувственный стон, набираясь сил.       Он вторгается в чужое тело резко и до конца. Кайл так жаждал этого момента, что сейчас дрожит, умоляет быть резче, грубее. Просит ещё, снова и снова. Сокджин сжимает руками бока, впивается когтями, вспарывая плоть. Постель окрашивается красным. Сокджин берет Кайла на лугу, цветущем кровавыми маками. Секс с суккубом всегда восхитителен, подобен встрече заката с рассветом.       Юный Аполлон содрогается в болезненном оргазме, слишком сильном и ярком для столь молодого тела. Сокджин дарит ему последний поцелуй, чтобы вместе со сладострастным стоном забрать себе жизненные силы. Совсем скоро наступит утро, первые лучи солнца коснутся его губ. Кайл вероятно так и не сможет очнуться, но если получится прийти в себя и связать пару слов, то только и будет говорить о Боге, что спустился к нему с небес в обличии ангела.       Сокджин возвращается в квартиру хозяина совершенно другим. Кожа приобрела приятный здоровый румянец, волосы идеально уложены и глаза блестят так, что в них хочется утонуть и без всяких чар. — Вижу, тебе явно лучше. Ложись спать. Вечером у нас задание, — даже не смотря на него, говорит Намджун. Он чистит свою винтовку, смазывает, готовит к охоте. — С вашего позволения, хозяин, — покоряется Сокджин.       Он даже спит в этот день по-другому, не свернувшись, а являя себя миру во всем великолепии, раскинувшись на диване. Намджун накидывает на него плед, проходя мимо.