На привязи у Бога

      Такие, как Сокджин, появляются на свет крайне редко. Это можно посчитать за чудо, но святая церковь не склонна превозносить ему подобных. Сокджин просыпается, стоит только ночи вступить в свои права. Намджун сидит напротив него. Смотрит. — Оцениваете внешность, хозяин? — не удерживается от комментария Сокджин. — Нет, боевые навыки. На охоте мне твоя внешность ни к чему, идем за дальний кордон. — Всегда было интересно там побывать. — Сегодня у тебя будет такая возможность. Эдриан говорил, тебе нужно размяться. Пока добираемся до места, у тебя есть время.       Сокджин вновь взмывает в небо прямо из окна. Увы, Намджуну приходится спускаться по лестнице, не то чтобы он презирал лифты, просто не считал лишней дополнительную физическую нагрузку.       Байк несет его по ночному городу мимо витрин и случайных прохожих. Никто не удивляется служителю церкви в столь позднее время. Они каждую ночь патрулируют город. В этом нет реальной потребности, показуха — для спокойствия граждан. Самая непыльная работенка из всех. Чаще всего здесь ошиваются новички, только поступившие на службу, или, наоборот, те, чей возраст не позволяет вести активную деятельность. Они пугают юнцов рассказами, не говоря и сотой доли того, с чем реально приходится столкнуться.       Намджун минует первый кордон, что накрывает город куполом энергии ровно по границам. Сюда иногда добираются тени — мерзкие липкие твари, что стелятся по земле подобно туману, смрадные и ужасно кусачие. Они разрывают одежду, отгрызают куски плоти, разъедают металл. Основная работа Сокджина — развеивать таких как они. Правда, не здесь — дальше. На этой территории вполне хватает расставленных крестов и молитв служителей. Тени пенятся, словно облитые кислотой, и растворяются в воздухе, оставляя после себя сладковатый запах разлагающейся плоти.       Намджун морщится, переезжая через второй кордон.       Здесь порой можно встретить тварей пострашнее. Зубастые, хвостатые, рогатые — на любой вкус. Все монстры из ваших страшных сказок во плоти. Да, те самые, что пугали, вылезая из-под кровати или прячась по шкафам. Намджун не любит их всех, но больше всего мелких с зубами-лезвиями, что подобно крысам собираются в стаи. Винтовкой таких не возьмешь, приходится переключаться на молитвы. И делать это нужно быстро.       После патрулирования улиц попадают именно сюда. Большинство священников здесь и остается. Мало кто удостаивается «чести» пересечь третью линию обороны. Церковь милосердна. Если у тебя есть семья и планы на будущее — в этом проклятом месте тебе делать нечего. Намджун вызвался добровольцем. Он не особо-то отличался от сокурсников, разве что незаурядным умом и навыками хорошего стрелка. С чтением молитв тоже проблем не было. Про таких говорят — крепкий середнячок. Хотя сейчас он лучше любого из них. Практика.       Намджун оставляет свой байк на границе с третьим кордоном, в небольшом подземном бункере, куда тварям не пробраться. Он берет в руки винтовку и выходит за пределы незримого купола. Непосвященный скажет, что место, где расположен город, намолено.       От самой идеи возводить материальные преграды постепенно отказались. Слизь тварей способна испортить любое сырье, а полчища крыс легко взбираются на высоту пяти этажей. Стены остались лишь вокруг старых городов.       Высоко над ним, в почерневшем небе кружит суккуб. Красиво, черт возьми. Сокджин с легкостью минует кордоны, ведь они с Намджуном воспринимаются как единое целое.       Оказавшись за кордоном, Намджун складывает руки и молится. Просит защиты, успокоения душ тех, кого сегодня ему придется убить. Этот жест, с виду довольно простой напоминание о Древе.       Сокджин опускается на землю рядом с Намджуном, складывает крылья, вглядываясь в темноту ночного леса. — Мне нужно будет заняться тенями, хозяин? — интересуется он буднично, не показывая даже крупицы какой-то заинтересованности или страха. Хоть Сокджин и не был никогда за третьим кордоном, сомневается, что тот сможет чем-то его удивить. — Да. Твоя забота именно они. Мы пройдем вглубь леса. Я рассчитываю на тебя, —       Намджун проверяет винтовку, количество пуль, примерно прикидывает, сколько у них есть времени. — Да, хозяин, — Сокджин дает понять, что приказ был услышан. — Намджун. — Что, хозяин? — Называй меня по имени. — Да, хозяин.       Намджун ухмыляется и перехватывает винтовку поудобнее.       У Древа несколько крупных корней, порядка двадцати, если верить имеющимся данным, и множество мелких. Из последних редко появляются крупные твари, большинство размером с кабана или волка. В паре километров от города, где-то в лесу, клубок именно таких мелких корней.       Намджун раньше не заходил дальше границы леса. Без дополнительной поддержки это равнозначно подписанию смертного приговора. Он отстреливал только тех, кто выбирался на пустошь около кордона. Сегодня он планирует зайти в лес поглубже. — Ну идем.       Намджун выдыхает, на пару секунд прикрывая глаза. Он вскидывает винтовку, немного вынося ее вперед, чтобы не цеплялась за одежду. Оружие привычно ложится в руки, приклад упирается в плечо, после чего Намджун делает несколько шагов вперед, прислушиваясь к звукам. — Здесь недалеко должна быть небольшая поляна. Основной бой примем там, — по прикидке Намджуна им понадобится десять-пятнадцать минут, чтобы добраться туда. — Хозяин, это неразумно, — возражает Сокджин. — Хотите, чтобы нас окружили? Вы уверены? — Хочу, чтобы у тебя было место для маневров. Ты же не собираешься просто стоять около меня? — Намджун вглядывается в пространство между деревьями. Пока тихо. — Нет, хозяин. — И заканчивай называть меня хозяином. Мне нужен не раб, а напарник, расслабься.       Сокджин кивает, хотя Намджун стоит чуть впереди него и этого, конечно, не видит.       «Хозяин» обезличивает того, кто владеет суккубом. Священники меняются. У каждого из них свои условия и предпочтения, но большинство к суккубам относится как к животным. Их считают не очень-то разумными, ведомыми только инстинктами: «жрать», «убивать». Сокджин в свою очередь тоже никогда не стремился придать индивидуальности каждому из них. Это избавляло от излишних внутренних метаний и вопросов. Жить, четко выполняя инструкции, оказалось довольно комфортно.       Тихо. Весь лес замер в ожидании. По тропинке, заросшей с двух сторон папоротником, Намджун передвигается быстро, но осторожно. В этой части леса тварей нет. Они выходят, почувствовав запах человека. Несмотря на то, что пожирают твари всех живых существ, именно людских особей они убивают с особым наслаждением.       Где точно открывается очередная рана, Намджун не знает. Вплотную к ней он ни разу еще не подбирался. Ночью из-за тварей невозможно подойти близко, а исследовать территорию днем бесполезно: червоточина никак не проявляет себя в солнечном свете.       Намджун замечает впереди, между деревьев, просвет, видимо, это та самая поляна. Как только они с Сокджином подходят ближе, на залитую лунным светом землю выскакивает тварь. По размеру она чуть больше кабана, взлохмаченная черная шерсть свисает ошметками. С нее капает какая-то черная жижа, зловонная до рези в глазах, трудно даже понять, что это за запах. Тварь смотрит на Намджуна своими красными глазами и разевает пасть. Внутри копошится множество рук, словно этот кабан поглотил с десяток людей, перед тем как явиться сюда. Ладони раскрываются подобно цветку, и тварь визжит. Одно слитное, плавное движение. Снятие с предохранителя. Выстрел. В лоб твари летит серебряная пуля, четко в середину. Красные глаза тухнут, и она валится на землю, расползаясь лужей.       Прямо перед ними, между деревьев, и сбоку слева загораются еще несколько пар глаз. Сокджин воет — звук утробный, низкий, выворачивающий душу. От него внутри все вибрирует. Намджуну нужна пара секунд, чтобы соориентироваться и понять что к чему. Твари от этого воя замирают, переводят взгляды на Сокджина, пытаются понять: свой или нет. Намджуну хватает времени, чтобы добраться до поляны, встать в стойку. Снятие с предохранителя. Выстрел, почти сразу второй. Но тварей меньше не становится. Красные глаза вспыхивают снова и снова в разных частях леса. Какие-то ярче, а значит ближе, чьи-то с трудом можно различить.       Намджун никогда не видел вживую, как меняется суккуб. Глаза загораются алым и этот цвет не похож на тот, что смотрит на него из леса. Он темнее, ближе по оттенку к вину из лучших погребов церкви. Когти становятся длиннее, заостряются черты лица, великолепные крылья словно становятся тверже. Зрелище невероятное. Сокджин смотрит на него с явным вызовом, ища в чужом взгляде презрение, видимо, не понимая, насколько красив даже сейчас.       Твари не двигаются. Они не так глупы, как хотят выставить высшие чины святой церкви. По земле стелется черный туман, живой. Это гниль, вытекающая из умирающего дерева, те самые тени, от которых и должен защищать суккуб. Запах у тумана соответствующий.       Сокджин втыкает когти в эти тени, разрывает их, развеивает крыльями смрадный запах, что грозится вот-вот стать удушающим. По поляне разносится мерзкое шипение. Туман волнуется, движется, демонстрирует острые зубы. В ход идут шипы на крыльях. Суккубу тени не страшны, их укусы слишком незначительны для него. Весь лес приходит в движение, шипит, воет, раскрывает пасти, наглядно показывая, что ожидает тех, кто поставил себя на ступень выше.       Снова выстрел. Намджун не собирается ждать приглашения. С этой волной нужно разделаться как можно быстрее и нет смысла затягивать знакомство. Сокджин когтями протыкает голову твари, решившей, что он более легкая добыча. Откидывает ее в сторону, взмывает вверх, закручивается и камнем падает вниз, у самой земли раскрывая крылья — потоком ветра тени относит на пару метров.       От запаха гнили слезятся глаза. Он заползает в нос, разъедает глотку. Тварей больше чем обычно, и Намджуну приходится достать новую обойму. Пара секунд проволочки — и вот уже подобие волка скалится буквально в паре метров от него. В груди огромная дыра, словно кто-то забыл встроить часть, шерсть больше похожа на тонкие иглы. Где-то она движется, словно тварь ежится от холода, где-то отпадает кусками, источая все тот же смрадный запах. Намджун точным выстрелом в лоб укладывает тварь на землю. То, что на него выскочит другая, нашедшая приют за чужой спиной, он не ожидает. Шаг назад, чтобы уйти от контакта. Удар прикладом точно в голову. Тварь падает за землю и корчится в предсмертных муках. Хотя может ли умирать то, что изначально не предназначено для жизни?       Намджун складывает руки и читает молитвы. Быстро. Четко. Его слова похожи на выстрелы и смертельны для мелких тварей, на которых не стоит тратить серебряные пули. Над Намджуном и Сокджином поднимается купол. Он пульсирует, откидывая тварей в стороны, разбивая их о стволы деревьев. Выдох. Вдох. Новый круг молитв. Намджун чувствует, как Сокджин прижимается своей спиной к его, слышит тяжелое дыхание. Священник не останавливается. Молитвы льются из его уст без перебоя в течение часа. Когда от тварей не остается и следа, Намджун замолкает и поднимает глаза к небу. Звезды похожи на тысячи пар глаз, что наблюдают за ними ежечасно. Хорошо, что они дружелюбны.       Домой Намджун с Сокджином возвращаются в полнейшей тишине. На то, чтобы говорить, нужны силы, а их сейчас нет ни у суккуба, ни у человека. Намджун по приходу тащится в душ, смывая с себя отвратительный запах гнили, после чего просто сваливается в мягкую постель. Сокджин движется по той же траектории. За стенами их квартиры начинается жизнь. Город наполняется звуками, большими и маленькими, начиная от писка мыши, заканчивая криком сумасшедшего на сто второй. В квартире Намджуна на двадцать пятом этаже — лишь мерное дыхание человека и суккуба.